Аркадий Польшаков

 

КОШЕВОЙ АТАМАН – ПЕТР КАЛНЫШЕВСКИЙ

( (Историческая повесть Аркадия Польшакова о последнем атамане вольной Запорожской Сечи)

Данное художественное произведение распространяется автором на договорной основе, с сохранением целостности и неизменности текста, включая сохранение настоящего уведомления.

Любое коммерческое использование настоящего текста без ведома и прямого согласия владельца авторских прав НЕ ДОПУСКАЕТСЯ!

Все права автора защищены.

Физические лица, географические названия, страны и континенты, упомянутые в тексте, есть, как настоящие, так вымышленные, образы в большинстве своем собирательные. Повесть об атамане Запорожской Сечи Петре Ивановиче Калнышевском и сечевых запорожцах.

Мнение персонажей не всегда совпадает с мнением автора.

Интересного Вам чтения, друзья!

СОДЕРЖАНИЕ:

1. Введение………………………………………….2

2. Дорога на Сечь …………………………………3

3. Атаманство……………………………………...19

4. Запорожцы в Русско-турецкой войне………. 39

5. Кончина Запорожской вольницы……………70

6. Арест атамана…………………………………..89

7. В Соловецком каземате…………………….....106

8. Смерть атамана………………………………..159

9. Эпилог…………………………………………..169

НАЗВАНИЯ СТРАН, КРАЕВ, ГОРОДОВ,ИМЕНА ДЕЙСТВУЮЩИХ ЛИЦ:

ЗАПОРОЖСКАЯ СЕЧЬ - государство в государстве, пристанище воинственных козаков-запорожцев;

РОССИЯ - евроазиатская страна.

СОЛОВЕЦКИЙ МОНАСТЫРЬ - место ссылки атамана Петра Калнышевского, расположен на Соловецком острове в Белом море.

УКРАИНА - европейская страна, у которой украли её старое название - Киевская Русь.

ЕКАТЕРИНА 11 - Российская императрица (в народе - ЕКАБЕЛИНА 11);

Князь ТЕМКИН-ПОТЕМКИН - один из приближенных (в простонародье - хахаль) Российской императрицы, запорожцы, принимая его в Сечи в ряды козаков прозвали, как ГРИЦЬКО НЕЧЕСА.

СИРКО - запорожский кошевой атаман Сечи;

МОГАМЕТ (МУХАММЕД) 1У - султан турецкий;

ПЕТРО КАЛНЫШЕВСКИЙ – атаман Запорожского Коша,

ПАВЕЛ ГОЛОВАТЫЙ – войсковой судья,

ВЛАДИМИР СОКОЛЬСКИЙ - архимандрит Сечи,

СИДЛОВСКИЙ, ПЕЛЕХ, ЧЕРНЫЙ, КУЛИК, КОВПАК – - полковники войска запорожского,

ИВАН МАНДРО казачий полковник войска Запорожского, командир морского отряда Запорожской флотилии,

НЕЕШКАША - запорожский козак,

НЕЧИПАЙЗГЛУЗДУ – запорожский козак.

ПРЕДИСЛОВИЕ

 

Сіяють зіркі у горі в Чумацькому Шляху, Родився на Вкраїні він в зеленому гаю. Родився мабуть з гумором – був зовсім не монах, На волі кожною кліткою, країною пропах. Зробив богато доброго, за все своє життя - Невжеш все піде прахом: в минуле, в небуття?.. * * * О, ні! Зірковим шляхом повернится він до нас, Калныш братів християнськіх в Січі від смерті спас, Воскресне з пісней, римаю, він буде довго жить, Бо над його Країною - Чумацький Шлях біжить! (Из сборника «Чумацький Шлях», Аркадія Польшакова)

- Одна из самых известных и вместе с тем недостаточно изученных личностей в украинской, славянской истории, является последний атаман вольной казачьей Запорожской Сечи - Петр Иванович Калнышевский. Этот довольно талантливый полководец, государственный деятель и политик в течение 10 лет руководил в XVIII веке последним оплотом вольной украинской государственности – Запорожской Сечью, чьи границы охватывали территории нынешних Запорожской, Днепропетровской, Донецкой, Кировоградской, Луганской, Херсонской и Николаевской областей.

-

- Он со старшинами, как известно не допустил кровавой сечи между двумя братскими христианскими народами, когда по приказу коварной немки-императрицы Екатерины II сидевшей на русском престоле войска генерала Текеллия окружили Запорожскую Сечь. Если бы запорожские казака приняли тогда другое решение и атаковали русские войска, то неизвестно чем эта бойня закончилась для обеих сторон. Как известно из истории, превосходящие по численности войска турецкого султана Мухаммеда 1V, уже однажды пытались разрушить Запорожскую Сечь, однако, с позором бежали от туда, казаки разбили их наголову. Поэтому как говорится, не приведи господь, если бы эта сеча состоялась (с любым кровавым результатом), то она навеки на долгие годы омрачила бы отношения между двумя братскими славянскими народами.

-

- Петр Калнышевский, как и другие известные атаманы и гетманы Украины, регулярно посылал вклады в церковь Гроба Господнего в Иерусалиме. Многие золотые, серебряные и позолоченные изделия: чаши, ложки, звезды и другие ценности от Петра Калнышевского и по сей день хранятся в Святой Земле.

- Как известно героями или известными историческими личностями не рождаются, ими становятся, часто это становление бывает далеко не простым.

- Проследим насколько это возможно его путь – «Чумацкий шлях» Петра Калнышевского.

- Для передачи украинского колорита и юмора (гумора) здесь так же, как и в некоторых других произведениях используется языковый «суржик» из двух славянских языков.

- ДОРОГА НА СЕЧЬ. - Он родился, Крестился, Трудился, Добывая Мякину с плода. Словно пчелка, По жизни, Крутился, Распыляясь: Туда и сюда. Эх, судьба, судьба, судьба! Ты не будь уж так крута, Нет, не надо серебра, Дай лампадочку, светла! Ангел жизни: Незримый Хранитель, Жизнь другую, Ему подари. В новой жизни, Надеюсь, Учитель, Будет больше, Тепла и добра…

Давным-давно, как говорят гуморные запорожцы - в закудыкино кудыкино, в селе Пустовойтовке в семье запорожского козака родился мальчик.

Такое благозвучное название село получило после разорения его османами, о нем говорили: – Пустое село, хоть вой с голодухи.

Отец мальца Иван Калнышевский и мать Агафья, назвали его Петром. Семьи тогда были большими, не то, что сейчас раз-два и обчелся, так что он был не последний ребенок в семье, после него родилось еще два брата Панас и Семен. Забегая вперед скажем, что его братья, в частности Панас, служил в Смелянской казацкой сотне, другой брат, Семен, стал священником в Смелом.

Получается, что в семье козака Ивана Калнышевского, как в хорошей сказке о трех киевских богатырях, родилось три сына.

Интересно, что знаменитого богатыря Илья Муромца (в древней литературе имеется и другое его имя Илля Муровець), похороненного киевлянами в Киево-Печерской лавре, почему-то называют в литературе только русским богатырем. Его, скорее всего лучше назвать общеславянским богатырем, а еще более правильно киевским, поскольку он в то время жил и сражался за Киевскую Русь. При этом не зря столицу Киев славяне называли матерью городов русских. Лишь после Киевской Руси образовались Белая Русь и Московская Русь.

Поэтому считать его только русским богатырем было бы ошибочно и исторически неправильно. Зачем искажать общую историю славян? Тем более в наш просвещенный 21-й век, когда многое прояснилось в истории славянских народов и становится на свои законные места!

К этому следует добавить, что в русско-турецких войнах почти всегда говориться о победах русских войск над общим врагом – турками. При этом забывают упомянуть о 17 тысяч козаков служивших под командованием атамана Петра Калнышевского и других казацких старшин в этих самых русских войсках и ковавших одну общую победу.

Судите сами, как можно воевать, не зная противника?

Ведь русские военачальники (среди них было много иностранцев, приглашенных немкой-императрицей) не знали местность на южной границе России, где разворачивались основные баталии. Поэтому вклад козаков в победу русского оружия над турками неоценим. Лишь лихие козаки как свои пять пальцев знали местность вплоть до Стамбула-Константинополя. Они без существенных потерь могли разведать силы противника, взять нужного языка, лихо прогуляться по тылам противника, расстроив их наступательные планы.

В этой связи следует отдать должное запорожским козакам, поскольку ни одна крупная операция русских войск против их общего тогдашнего врага Турции не обходилась без участия запорожцев. Ниже мы опишем, для примера одну такую крупную операцию запорожских казаков в тылу противника, проведенную по просьбе той же самой императрицы Екатерины II.

Однако вернемся к нашему герою Петру Калнышевскому.

Не будем здесь говорить сейчас о достоинствах всех сыновей Ивана Калнышевского, каждый из них был себе на уме, поговорим о старшем брате - Петре.

Он с мальства, как старший сын в семье помогал им всем выжить, копал, садил в саду и огороде, работал на дому, носил с криницы воду, пас овец и коров, косил сено на окружающих село лугах и пустырях.

Мать, глядя на своего первенца, не нарадовалась, он рос такой же самостоятельный, рассудительный и работящий, весь в отца пошел.

И склонившись над спящим сыном, вспоминая своего «коханого» запорожского козака Ивана, она не раз пела Петрику свою колыбельную песню, которая звучала, как и многие украинские песни, чуточку с грустинкой:

И склонившись над спящим сыном, вспоминая своего «коханого» запорожского козака Ивана, она не раз пела Петрику свою колыбельную песню, которая звучала, как и многие украинские песни, чуточку с грустинкой:

«Склонилась казачка над спящим сынком

И пела ему, засыпай крепким сном,

Ты вырастишь сильным, как батюшка твой,

Таким же, как батька, рубакой лихой.

Отец твой в походе в далёком краю,

Отдал жизнь как воин в неравном бою,

Он с верою в Бога, с молитвой в устах,

Оставил в наследство нам память в крестах…

Повторение:

Он с верою в Бога, с молитвой в устах,

Оставил в наследство нам память в сынах…»

Что и говорить бабья вдовья доля была во все времена у всех народов на всех континентах не сладкой, и здесь её женской надеждой и верой на лучшее будущее были сыновья, старшим из которых был Петро Калнышевский.

Он действительно был очень похож на отца, говоря словами украинского писателя Коцюбинского: «Петро був парубок моторный и хлопец хот куды – козак!»

У Петрика была собака, которая привязалась к нему и бегала за ним по пятам, как неприкаянная.

Надо сказать, что не зря собаку называют – другом человека. Этого щенка Петрик подобрал год назад в ледоход на реке.

Как-то он увидел на плывущей мимо льдине маленького щенка. Он жалобно скулил бегал по льдине, а вокруг была холодная ледяная вода и рядом с ним плыли другие льдины. Щенок был уже мокрый и боялся воды. Его жалобный скулеж пронял Петрика да глубину ребячьей души, и он решил, во что бы то ни стало выручить щенка из беды. В руках у него была его пастушья палка, так как он уже с мальства после гибели отца, чем мог, как мы уже говорили, помогал матери, пас овец и буренок.

Мальчишка запрыгнул на мимо проплывающую льдину и, отталкиваясь и подгребая палкой, добрался до льдины со щенком и таким образом, рискуя самому очутиться в холодной воде, спас его от возможной гибели.

Надо сказать, что не зря на протяжении тысячелетий дружба человека с собакой была взаимной и полезной. Кроме таких хороших качеств, как охрана дома и защита хозяина, есть и другие, где собака кое-чему хорошему может научить и даже помочь в беде самому человеку. Это взаимное общение помогало спокон веков и помогает сейчас им выжить в непростой полной опасности жизни на земле.

Собака, как друг человека может олицетворять и олицетворяет такие благородные качества, как преданность, сострадание, уверенность и спокойствие.

Поэтому люди, а дети тем более убеждены, что собаки хорошие и добрые создания и могут отличать доброго человека от злого, нехорошего.

Не удивительно, что после этого случая в половодье на реке, мальчик и щенок привязались друг к другу и ни минуты не могли жить один без другого.

Через год щенок подрос и превратился в замечательную собаку, которая понимала своего спасителя и хозяина с полуслова и даже с полувзгляда.

Это была уже довольно большая собака, рыжеватой масти с черными подпалинами на боках. Она ему здорово помогала, когда он пас овец и баранов.

Здесь следует заметить, что дружба и отношения между мальчиком и его собакой складывается так, что и человек, и собака становятся похожими друг на друга в своих привычках и поведении. Это заметно даже во внешнем виде их и характерных привычках.

О такой дружбе порой в народе говорят, что если бог разумом наделил кого-то, то и собака тоже такая же: - Где пастух умен, там и собака не дура! Когда Рыжий (Рудый), так назвал щенка Петрик, подрос, то, следуя известной поговорке «Пес у ворот – меньше хлопот!», он помогал ему во всем. Например, смотреть за меньшими шустрыми братьями, чтобы они не угодили куда-нибудь в яму или овраг, не уходили далеко от хаты, пес также сторожил дом и курятник, пас с ним скотину.

Как известно любой собаке, свойственно поведение волка: семья для него – стая, где должен быть вожак, который главнее всех.

Вожак был здесь Петрик, поэтому он устанавливал правила поведения в их своеобразной «стае», На такого «товарища» Петрик мог положиться в любой ситуации.

Об отношении Петра к своей собаке красноречиво говорит такая пословица: «Добрый хозяин собаку в худую погоду на улицу не выгонит». Поэтому Петрик соорудил для пса из подручных средств настоящий песий домик, где ему было даже в зиму тепло и уютно.

Пес помогал ему не только пасти стадо, они вдвоем охотились на разную живность, зайцев, сусликов, лис. Он отыскивал яйца в гнездах куропаток и даже умел отыскивать съедобные грибы боровики, маслята и обабки в лесу. Петрик, чтобы подкормиться, а есть ему хотелось всегда, ловил рыбу, драл в норах раков и сомят.

В степи, как говорили казаки запорожцы и хрущ мясо… Некоторые из вас, современников, не поверят, но в то далекое непростое время жуки, лягушки, кузнечики, улитки и ракушки, ужи и змеи все были в рационе запорожцев.

Всю эту и другую живность переваривали их крепкие желудки. И если так случалось, что кушать было нечего, то сечевики, употребляли в пищу, даже копыта, рога и старые кости животных, которые находили в степи. Они их перемалывали, варили и съедали.

Везде сечевики находили пропитание. Надо сказать, что запорожская неприхотливость к любой пище и стальной желудок помогли в последующем спустя десятки лет в престарелом возрасте Петру Калнышевскому выжить в суровых условиях заточения его по приказу немки-императрицы в казематы Соловецкого монастыря. Там тоже для заключенного в одиночную камеру Петра Калнышевского и каждый «хрущ» был мясом. Живность, пусть малосъедобная и порой неприятная в подвалах монастыре водилась и в достаточном количестве.

Атаман Коша показал в этом заточении настоящий феномен физических и духовных возможностей человека. Заключенный в возрасте 86-ти лет в каменный мешок камеры-одиночки Соловецкого монастыря, без солнечного света и свежего воздуха он провел в ней 25 долгих лет, сохранив до самой своей кончины ясность ума и твердость духа, и умер в возрасте 112-ти лет!!!

Петр Калнышевский задолго до длительных полетов человека в космос и к другим планетам Солнечной системы своим примером показал всему человечеству, что длительное заточение человека в ограниченном пространстве не помеха, человек живуч и способен на очень многое.

Но вернемся к мальчишке Петрику в его родное село.

Здесь в Пустовойтовке, будучи еще мальчишкой Петрик для ловли в густом кушире (вид водорослей) и зарывшихся в ил карасей и линей, сплел из ивовых прутьев корзину, так называемую «накрывачку», она была без дна. Вот с ней он и рыбачил на реке и в заливах реки. Тихо, стараясь не шуметь, мальчик ходил по мелководью реки, и «накрывал» корзиной кусочек илистого дна или куширя, а потом шарил руками внутри корзины, и если там была рыба или раки ловил их и прятал в свой рыбацкий мешочек, привязанный веревкой к поясу.

А однажды таким способом он поймам детеныша выдры. Петро выходил его и выучил ловить рыбу и приносить её на берег хозяину. Это было что-то из вон выходящее, ни у кого из пацанов его сверстников не было ручной дрессированной выдры.

Все добытое он приносил домой, и мать, называя его маленьким кормильцем, готовила вкусную еду для ребят.

Она была на этот счет, как и почти все украинки, настоящая мастерица. Могла, как говорится из «топорища», вкусные борщи варить. А какие мать из гарбуза (тыквы) каши варила, это было настоящее объеденье.

В саду рядом с хатой у них росла смородина и вишни - сочные, сладкие, и когда мать готовила из них вареники, это было что-то неповторимое.

Для них это был настоящий праздник. Они сидели полуголые в одних подштанниках вокруг стола, на котором стояла большая миска с аппетитными варениками, и лопали, лопали их, аж слюнки текли. Порой вареники с соком при еде лопались и брызгали на них струей сочного красноватого сока. Он стекал по их голому пузу и выглядели братья после этого, как настоящие удалые запорожцы после боя, только вместо крови по их телам тёк размазанный руками сладкий ягодный сок.

Рос Петрик первым в зимовнике заводилой, командовавший не только своими младшими братьями, но сверстниками. Вместе они, играя, устраивали набеги на воображаемого противника, в качестве их выступали «басурманы» (меньшие по возрасту пацаны, старшие не хотели османами быть, каждый из старших сверстников говорил «Я не турок, я козак!»). Устраивали они и ребячьи бои на самодельных саблях, соревновались в стрельбе из луков, совершали опустошительные набеги на чужие огороды и фруктовые сады. Петрика трудно было оторвать от уличных игр, беготни, лазаний, куда не следует лазить.

Однажды утром Петрик, готовясь к очередной баталии со сверстниками, устроил себе тренировку в стрельбе из лука. Он долго и старательно целился в гарбуз росший под тыном, и когда выстрелил, то стрела, зацепившись за веточку вишни, изменила направление полета и попала прямо под хвост соседскому петуху, мирно клевавшему что-то под забором.

Петух больше от страха, чем от боли, загорланил: «Кука-реку-у-у!» и понесся к курятнику, где перепуганные куры подняли у соседки страшный переполох.

На шум в курятнике выбежала тетка Мотря. Она, причитая, гонялась по двору за петухом, из-под хвоста которого торчала длинная стрела с ярким пером на конце.

Сосед Мотри Скалозуб, подтрунивая над соседкой, кричал ей из-за забора: - Теперь у тебя не петух, а скоморох бесплатный! «Сам ты скоморох, - огрызалась тетка Мотря. - Думаешь, что если папаху на себя напялил, так и умнее стал...».

Подыгрывая своему другу, бывший подхорунжий Тарас Трясило трясясь от смеясь, басил на всю улицу: - Вот это петух, и шампур не надо, чтобы закуску приготовить. - Ты, Мотря, гетманскую грамоту от писарчука Яйцявбочци на него получи, - советовал Семен Могила. - С грамотой то он (петух) на базаре дороже будет стоить.

На шум толпы вышел посмотреть, что там случилось, дед Георгий Незамай, которому было поручено присматривать за ребятами. Это был тертый старик, которого лучше не трогать, он терпеть не мог на свете двух вещей - пьяниц и шумных, крикливых, как он говорил, базарных женщин, типа тетки Мотри.

Увидав деда, тетка Мотря прекратила перебранку с толпой и накинулась на него: - Ах ты, черт плешивый, твои басурманы моего лучшего петуха испортили... Так она костерила и причитала минут пятнадцать без передыху на все село.

- Хватит причитать, - сказал дед, - если хочешь, куплю твоего пустозвона. Хороший из него бульон выйдет.

- Да я на вас жаловаться к самому атаману пойду, а если он (не атаман, а петух), не приведи господь, сдохнет, то жалобу на вас Кандыбе (генеральному судьи в Сечи) подам.

- Пусть твой пустозвон не бегает по чужим дворам да курей чужих не портит, тогда в него никто стрелять не будет, - дед в сердцах плюнул и ушел к себе в хату, а тетка Мотря еще долго его костерила и грозила Петрику уши надрать.

Когда страсти немного улеглись, и народ постепенно разошелся, Петрик потихоньку выбрался из сарая, где он прятался все это время, и огородами направился на речку к ребятам.

С чьей-то легкой руки с той поры Петрика стали называть не иначе как Калныш – стрелец. И на это полученное в детстве прозвище он не обижался.

Может быть, этот курьезный случай и был тем толчком, который привел его в Запорожскую Сечь, а упорства, трудолюбия, ума и настойчивости ему было не занимать.

Село (зимник) часто посещали козаки из Сечи. Когда это случалось, то ребят за уши было, не оттащишь от козаков, их амуниции и резвых коней. Коней козаков они купали на речке, взахлеб слушали рассказы козаков о былых лихих походах в Крым, о богатой добыче и прочих геройствах.

Поэтому не удивительно, что Калныш-стрелец «заболел» Сечью, въевшуюся не только в сознание, но и образ его ребячий жизни. Он подражал козакам, придумывал различные казачьи игры, качал мышцы, ходил вниз головой на руках по земле, умел бросать ножи в цель и жонглировать камнями. Трудностей он не боялся, поэтому любое занятие делом или по хозяйству делал добросовестно, аккуратно. Увлекался запорожскими приемами единоборства и рукопашного боя, был способным бойцом. Калныш–стрелец был в таком возрасте, когда тянет мальцов познать мир, стать скорее взрослым и как отец, дед, старшие козаки в роду, понюхать запорожского пороха, романтики Чумацького Шляха (больших звездных дорог).

Не удивительно, что каждый из казачат его возраста грезил, мечтал попасть в Сечь и стать настоящим взрослым боевым козаком.

Так проходило его детство, но однажды в прекрасный солнечный день, когда Петрик с Рыжиком спокойно лежал, как говорится грея пузо на берегу реки. Вблизи них появился отряд казаков из Сечи, им тоже захотелось искупаться в реке.

Они, сложив амуницию на берегу, оставив часового с лошадьми, весело с шумом и гамом кинулись гурьбою купаться в речку. Вода была тёплою, как молоко, и они долго плескались в реке.

Петрик с завистью смотрел на полуголых крепко сбитых молодых парней и мужиков и думал:

- Вот бы хорошо поехать с ними в Запорожскую Сечь.

К нему подошел знатный козак и спросил: - Хлопец ты тутошний? - Да, дядька я з Пустовойтовки! - Як тебе звать? - Петро! Мий батька теж колысь був козаком в Сечи. - А як его звалы? - Иваном Калнышевським! - Так ты его сын. - Да! - Знав я твого батька, вин в Крыму загинув (погиб)! – Есаул закурыв люльку с тютюном и поворушив патлы на голови Петрика. - Вы зналы мого батька! – воскликнул пораженные в самое сердце неожиданной вестью хлопец. - Так оно сынку, вин служив у нашому куреню, гарный був рубака. На жаль загинув у бою пид Перекопом. Тоди нас там окружила таторва, так вин з товаришами прикрывав наш отход. Кужуть вин тоди добре порубав татарву, на жаль один осман застрелив його з рушници. Есаул замолчал, очевидно, вспоминая погибшего товарища.

Потом спросил пацана: - Ну, а як ты тут жевеш? - Да так соби, пасу отару, помогаю матери по дому, на рички рыбу ловлю. Отак и живу, хлиб жую! - Да, погано без батька! - А вас як звуть! - Та мене в Сичи уси знають, як Семена Кочубея. - А можно мени покуриты тютюну з вашои люлькы? - Та тыж малый ще! - Та ничего, я трошки курну. - Та на, попробуй! – Кочубей протянул Петру люльку з дымящим тютюном (табаком). Петро, взял с рук козака трубку, и затянулся по-настоящему в первый раз.

Когда он втянул в себя едкий дым из люльки, у него перехватило дыхание в горле, и он закашлял. От едкого дыма и кашля у него даже выступили слезы на глазах.

Козаки окружившие их засмеялись, а один из них по прозвищу Наливайко (большой любитель наливать и пить, отчего и прозвище получил такое в Сечи), сказал:

- Малый ты ще курыты люльку, трошки пидросты и будеш всправжним (настоящим) козаком.

- Вирно гутариш, знатным буде козаком, як его батько Иван Калнышевський.

- Так вин сын Калныша! – заголосили козаки, якого воны зналы як хороброго козака, який не раз ходив з нымы воюваты проты татарвы и турка у Крыму.

- Отож, вин сын Ивана!

- Дядько Кочубей, визмить мене з собою в Сичь! - Та ты ще малый, та й маты тебе не видпусте!

- Та не малый я, уже пасу телят!

- А ты Петрико знаешь присказку про Запорижського козака?

- Ни, не знаю!

- Тоди слухай! Запорижський козак народжується для того, щоб: у тры роки (три года) пасты гусей; у шисть - свиней, коз; у висим - пасты велыку рогату худобу и початы курыты; у дванадцять - навчитыся читаты и щипаты за телеси сусидську дивчину Марину; у шистнадцять - видбути джурою у Запорижське вийсько, у двадцять – сходиты в похид с козакамы на перший «божий промысел» к татарам у гости до Крым; у двадцять п'ять - побратися з тою самою Мариною и в першу ж шлюбну ніч скочити в гречку и зробыть з нею мале козача; у сорок п'ять – стать эсаулом и вчиты такых самых хлопцив як був сам малым уму разуму в Сечи; у шистдесят п'ять - вчити внукив спивати запорижських писень; у симдесят п'ять - завести пасику, буты батьком козакив захисником батькивщини и сидити серед дидив на Запорижський Ради; у висимдесят п'ять - стати монахом у якомусь монастрыри, або у церковнои десятки; у дев'яносто рокив - спочити в Бозі, клянучи татарив, москалів і сусіда, чиї кури все життя порпали йому город...

Тобто тебе твоя матир не видпусте знамы на Сичь, тоби нема шистнадцать рокив! – подытожил Кочубей.

- А вы добре попросите, може вона буде згодна (согласна)…

Козаки заголосили вокруг, уговаривая обозного поговорить с матерью Петра, может вона и будет согласна отпустить сына с ними в Сечь.

- Щож козаки тоди, - запропонував (предложил) Кочубей, - поихалы навестым матир Петрика. Давайте скинемося в шапку ий на подарунок.

Кочубей снял с себя папаху, бросил в нее золотую цепочку и жменю серебра, объехав всех козаков, он собрал довольно приличную сумму грошей жене погибшего их товарища.

Одевшись, козаки направились в село к матери Петрика, который довольный оказанному ему вниманию с гордостью сидел на крупе коня Кочубея, а рядом радостно лая бежал его верный друг пес Рыжик.

Увидев казаков у дома вдовы Калнышевской, к ним потянулась все сельчане. Галина Калнышевская заметив старого друга Ивана - Кочубея, едущего с сыном к ней, всплеснув руками радостно заметушилась по двору, открывая калитку и ворота.

- Заходьте гости в дом, не ждала таких дорогих гостей. Зараз я накрою вам на стол, то чем бог послал. Козаки заехали во двор, привязали лошадей и вошли в хату.

На столе появилась большая бутылка горилки с перцем, гарный шматок сала, пострама (вяленое мясо), солена, та копчена рыба, яку наловил Петрик, брынза (овечий сыр), буза, зеленый чеснок и лук с огорода.

Козаки сели за стол, налили полные стопки горилки и помянули батька Петрика добрым словом.

Мать Петрика, услышав добрые слова в адрес мужа, немного всплакнула. Кочубей от всех козаков низко поклонился матери Петрика и попросил её взять собранные в шапке «подарунки».

Мать Петрика, увидев золотые украшения, серебряные монеты, всплеснув руками, заголосила: - Уце усе мени!.. Так богато!.. У мене зроду не було стильки грошей!

- Бери Галю, це все твое!

- Дякую (благодарю) вас хлопци! Вы иште, иште (кушайте)! – заметушилась вдова, накладывая на стол нарезанное сало и черный ржаной хлеб.

Об украинском сале много хорошего и смешного сказано, добавим и мы еще:

- О, Сало, письня люба! Сало копчене, солене, мариноване, запечене, варене, свижесеньке чи добре просолене й вистояне, з перцем и часником, з паприкою чи тмином...

А як гарно, неповторно увинчують гору вареникив чи галушок у полумиску ароматни, рум’яни та хрумки шкварочки из сала!

Вже вид одного виду, самои уяви починається у казакив, по науковому висловлюючись, саливация – т.е. говоря по русски - обильное слюновыделение.

В украинский юмор о сале пестрит такими перлами:

«Хто знайшов торбу з салом нехай принесе, або ним подавиться». Так добре и гарно потчувала своих гостей вдова Ивана Калнышевского.

Хлопцы выпили по чарке горилки и накинулись на свежее хорошо просоленное сало с зеленым лучком и черным хлебом.

Козак Наливайко верный своей манере толкнул гарный тост, сказав: - Выпьємо за наших ворогив, щоб у них перья на сраци та языках повырастали!

- Во, во! Выпьемо браты! – поддержал его Нечипайзглузду. - Питие ще з Киевскои Руси є у нас весилье, а битие по морде - второе наше национальное блюдо!

Так шо выпьемо за наше «национальне блюдо»! Казаки бружно выпили за «национальное блюдо», которым казаки всегда угощали своих врагов и в первую очередь бусарманов-османов.

Видя, что казаки чересчур налягли на спиртное, есаул сказал: - Однако, горилка - наш ворог!

На что находчивый Наливайко ему ответил: - А хто сказав, що ми боемося своих ворогив? И застолье продолжалась с казацкой удалью. Наливайко, будучи среди казаков заводилой (тамадой) поросил на забави сказать заключне слове есаулу.

Тот долго упирался, потом казаки его уломали, и он все же выдал им свою речь, она звучала в свободном переводе так:

- Ну що сказаты вам казаки!

- Говори як знаеш! – поддержал его кто-то из казаков.

- Щоб вы уси щасливо силы на коней и доихалы до того миста, де на Вас чекают. Нехай Вас приймают за ридного як тут нас у сели Пустовойтово и не выженуть якшо мы тут довго задержимося. Якщо загините в бою, як наш брат Иван Калнышевський, то лежаты вам цихутко в земли и не гныты, як якись турки. И нехай здохне та коза, що объила грушу госпорки нашей, многии и благая лита пани Калнышевськои…

Казаки выпили и после того как горилка «гарно» музыкально прошла по «шлунку», запели «чаривни» украинские песни, а на дворе молодые козаки «збацали» (станцевали) веселого гопака.

Вокруг танцующих козаков собралась куча мала народу. Подошли хлопци и дивчата со всего села, пошли шутки, прибаутки, мимолетные знакомства, которые бывают при таких встречах.

Молодой козак по прозвищу Могила, хвастаясь тем, что на него обратила внимания местная дивчина, красавица Галя, сказал своему приятелю, казаку Скалозубу:

- Ты бачив як гарно смиялась он та дивчина, колы мене побачила.

- Я теж реготав до слиз колы вперше тебе побачив! – пошутил козак, намекая на его могильное (неподходи, а то зарою) лицо.

А дивчина Галя с местными дивчатами заспивалы письню, про отамана Коша:

- Зі степу вітром накрутило,

I на Диіпрові впав туман,

Скажи, козаче, про що задумавсь,

Наш Запоріжській Отаман?..

И не знали девчата, казаки и хлопцы, что будущий их атаман находиться сейчас среди них и это он, вихрастый хлопец непоседа Петрик.

Вечером отряд казаков стал собираться в дорогу. Петрик неотступно - вслед, вслед ходил за Кочубеем и просив того поговорить с матерью, чтобы она отпустила его с ними в Запорожскую Сечь.

Козак долго не решался поговорить об этом с матерью Петрика, но потом после настойчивых просьб решился сказать ей об этом.

Мать, с начала всплеснув руками, ни за что не хотела отпускать сына, но потом когда её окружили козаки и тоже попросили её об этом, сдалась.

Кочубей клятвенно поклялся ей смотреть за ним и пообещал поддерживать её материально, сказав при этом: - Петрик, у тебе не по возрасту рослый та бедовый хлопец, будет мне джурой и сыном.

Так Петрик счастливый и гордый как никогда, поехал с козаками в Запорожскую Сечь.

Чтобы Рыжик не сбежал вслед за козаками и Петриком, мать его привязала на цепь.

Когда козаки отъезжали, пес скулил, гавкал на них, как будто чувствовал разлуку с Петриком. Это продолжалось долгое время, как известно собаки привыкают к человеку и страдают в разлуке с хозяином.

После отъезда Петрика собака стала быстро худеть, чахнуть, она на глазах медленно умирала. Рыжик весь покрылась колтунами и коростой, похудел, стал значительно меньше прежнего своего размера.

Видя это, мать отвязала его от привязи. После этого Рыжик пропал, его больше никто в селе не видел, он убежал из дома. Куда он делся, никто не знал. Его посчитали погибшим, как известно собаки перед своей смертью, чуя свой последний час, убегают подальше от дома.

Но Рыжик не умер, он по следам козаков направился тоже в Запорожскую Сечь искать своего хозяина. Путь этот был не близким, по дороге вслед за хозяином Рыжик охотился на мелкую дичь, разорял птичьи гнезда и тем самым кормился в пути.

Через несколько дней пути он достиг столицы Запорожской Сечи и среди нагроможденных куреней, башен и конюшен нашел своего хозяина. Радость обоих была безмерной.

Рыжик радостно прыгал, гавкал, возбужденно крутил хвостом, лизал в лицо хозяина, а Петрик, в свою очередь, охватив морду пса радостно прижимал его к груди, теребил на спине его шерсть, целовал умную преданную ему собачью моду. Два дня Петрик вычесывал и откармливал своего любимого пса, отмывал его, и утешал ее самыми добрыми и ласковыми словами, которые он знал.

С тех пор, несмотря ни на какие трудности, они были всегда вместе и очень счастливы оттого, что им не приходится больше разлучаться.

Ну, а в Сечи для Петра Калнышевского началась обычная жизнь джуры, он смотрел, чистил коней, работал по хозяйству, делал все, что говорил ему сделать старшины, ходил в церковно-приходскую школу, где прилежно учился.

Как известно запорожцы были набожные православные люди, поэтому в Запорожье были церкви и школы, в которых священники обучали грамоте молодежь.

Они учили их быть искренними, преданными сыновьями своей отчизны и всегда защищать от врагов свою волю (свободу) и христианскую веру. Джура (в переводе - новобранец) в Сечи в начале службы, как правило, попадал под опеку старшего козака, часто это был куренной атаман.

Живя в Сечи, джура проходил своеобразный «испытательный срок». Он чистил оружие, учился стрелять и владеть саблей, запорожской системой единоборства без оружия, с оружием и подручными средствами (палкой, камнями), следил за казацкими конями.

На вооружении у запорожских казаков тогда было всё: пушки, гаубицы, мортиры и мортирки, самопалы, пистоли, сабли, палаши, клинки, арканы, копья, луки, стрелы, кинжалы, боевые молотки - «келепы» (чеканы), «шутихи», «колючки», «пчелиные бомбы» и прочее.

Они брали на вооружение все, что было у противника, плюс к этому изобретали и свои «заморочки». Все это разнообразие изучалось новобранцами, чтобы они в бою умели обращаться с любым видом оружия.

Так в Запорожье много веков назад был создан своеобразный современный спецназ, в который входили только холостые казаки, не обремененные семьями, и обученные смело и находчиво действовать в любой сложной боевой обстановке.

Под умелой опекой старшого, джура-новобранец учился выносливости, храбрости и становился со временем хорошим боевым козаком.

Вначале обучения их не брали в боевые походы, но когда старики считали, что он готов к ним, брали с собой на «божий промысел».

Если же джура не выдерживал испытание первым боем и испугу убегал с поля боя, его карали смертью. Таков был много веков назад закон сурового запорожского братства, сам погибай, а товарища выручай. Козаки строго придерживались своих порядков и обычаев.

Семен Кочубей часто говаривал Петру: - Смерти не надо бояться, сынок, от нее все равно не убережешься! Но вот храбрость, сообразительность и умение, каждому казаку в бою и в жизни нужны. Только так тогда можно уберечься от «старухи с косой».

Петрик очень любил лошадей, они с Рыжиком водили их на водопой к Днепру, купали, кормили.

Петрик с утра взяв косу, отправлялся на берег реки и в широких лиманах косил для них свежее сено. Кони, тоже чувствуя его заботу о них, относились к нему дружелюбно. Поскольку умение обращаться с конем было одним из главных требований к молодому джуре, то это здорово помогало Петрику осваивать премудрость управлять конем и сдавать старшинам экзамены по верховой езде.

Старый козак Тарас Трясило не раз в шутку и, скорее всего всерьез говаривал ему:

- Не тот казак, что на коне, а тот, что под конем! Он учил Петрика ездить шагом, ходить рысью, скакать галопом на коне. Скакать не только верхом, сидя на коне, но и на боку, прячась от пуль за крупом коня. Учил перелезать под брюхом скачущего коня, что являлось у казаков верхом умения езды на лошадях. - Учись Петро, в бою все это пригодиться! – говорил он ему. И Петрик как прилежный ученик осваивал эту сложную науку верховой езды козаков.

Будучи в Сечи джура Петро вместе с другими такими же, как он новобранцами, они не только работали, учились, но и весело с песнями и зажигательными танцами и плясками отдыхали.

Так веселиться могли только вольные казаки Запорожской Сечи. В других странах зажатыми помещиками и рабовладельцами так вольготно и разнообразно веселиться народ не мог.

Искрометный украинский гопак и сейчас, много лет спустя, зажигает людей своей неповторимой энергетикой.

Но мало кто ведает о том, что в Сечи гопак был не просто танец, а боевой танец («Боевой гопак»), в его первооснове лежала элементы, входящие в систему запорожского единоборства. Умение «взять» противника голыми руками всегда и везде высоко ценилось как у запорожцев, так у других нациях и народностей. Поэтому даже на досуге после чарки во время танцев со сложными акробатическими пируэтами молодые казаки отрабатывали приемы единоборства и поражения противника, используя при этом все части тела, включая, естественно, руки и ноги. Кстати, танцуя гопак, крутясь и вертясь, казаки неплохо тренировали вестибулярный аппарат и свой глазомер. Поэтому казаки могли выплясывать гопака даже на столе среди тарелок и бутылок, выделывая при этом умопомрачительные «коленца».

Главными способами передвижения в «Боевом гопаке» были быстрые шаги, бег, головокружительные прыжки, а также крадущиеся «ползунки».

Среди шагов выделялись кроме основного шага: шаги «аркан», задний шаг, шаги «прибой», «чесанка», «дубоны», «стукалочка».

Анализ названий подчеркивает их тактически-боевую направленность. Так, применяя шаг «дубоны», казак притоптывал ногами, производя шум, который отвлекал внимание противника. Бег включал в себя «дорожку», «дрибушку» и конский галоп. Хлопающие удары одной или двумя руками осуществлялись ладонью, локтем, предплечьем, и даже плечом.

Особенно разнообразными были удары ладонью. Такие удары насчитывали добрый десяток приемов, среди которых есть: и «ляпас», и «секач», и «тумак», и «дрель», и «штрык».

Ребром жесткой ладони ударом под челюсть в районе солнечного сплетения козак вырубал любого противника. Самыми эффективными и впечатляющими приемами в гопаке были удары ногами на месте или во время прыжка.

«Разножкой» назывался удар в прыжке двумя ногами по бокам, «щупаком» - удар в прыжке двумя ногами вперед, «пистолем» - удар в прыжке одной ногой в бок, «чертом» - удар в прыжке с поворотом тела на 360 градусов.

Впрочем, правильно люди говорят, что лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. Поэтому такие танцы можно увидеть лишь в Запорожье на Украине у старых опытных танцоров-козаков.

Кроме боевого гопака в Сечи существовали и другие виды казацкой борьбы, которые применялись в стычках с противником. Среди них — «гойдок», «спас», «крест-накрест», на ремнях, на палках.

Приемами «гойдока» пользовались в основном разведчики-пластуны. Казак как бы «приклеивался» к противнику, повторяя все его движения, а в случае малейшей ошибки противника, нападал на него. Борьба «спас» имела в основном не атакующий, а оборонительный характер.

Вот так в своеобразном казацком «спецназе» жил, учился и отдыхал джура Петро Калнышевский.

На выпускном экзамене по верховой езде, атаман Коша наслышанный о его успехах велел козакам поймать в табуне дикого лошака и посадить на него Петра без седла и уздечки, причем задом наперед (лицом к хвосту лошади).

- Ну що, Петро, якщо проскочишь верхи на диком лошаке и не розибьешся, то будешь козаком. Визьму тебе у «квитни» (весенний месяц) на «божий промысел»! Так называемый «божий промысел» предусматривал военный поход в Крым к османам за добычей.

Козаки поймали и привели из табуна дикого необъезженного коня. Он был испуган и никогда не ходил под седлом и с уздечкой.

Два козака с арканом держали его за загривок. Петро, перекрестившись, легко запрыгнул на него, охватил полусогнутыми ногами круп коня, лег грудью на его спину, схватился обеими руками за хвост и крикнул козакам:

- Отпускайте! Те ловко сняли с шеи лошака аркан и быстро отскочили в сторону.

Конь, почуяв на спине человека, заржав от неудовольствия, понесся прочь от людей. Он брыкался, прыгал из стороны в сторону, пытаясь сбросить седока. Но не тут то было, Петро, как будто приклеился к нему, он сумел угадывать движения коня, менял центровку положения тела и потому коню было трудно сбросить его с себя.

Так они бегали, прыгали с полчаса, пока атаман не остановил испытание, крикнув Петру: - Слезай козак, ты выдержал экзамен! Петро ловко спрыгнул с коня, а тот, освободившись от седока, во весь опор помчался в поле к своему табуну.

Серьезным испытанием для молодых казаков был грозный Днепр Днепрович.

Широкую реку со стремительным течением на середине русла необходимо было переплыть туда и обратно.

Но и здесь Петро не подкачал своих старших наставников, он не только довольно легко переплыл его, но и помог своему товарищу Семену Перевязки, которому судорога свела ногу добраться до берега.

За это, за взаимовыручку и помощь попавшему в беду товарищу, атаман лично наградил его серебряным крестиком, который со словами: «Храни тебя Бог!», повесил ему на шею.

Экзамен молодые новобранцы проходили и под водой, они должны были не спеша, дыша через тростиночку пройти по дну лимана на другую его сторону и там неожиданно для противника атаковать.

- Козак с водою, - как любили говорить запорожцы, - шо рыбак з удою (удочкой).

Или еще так говорили: - Не той козак, що за водою пливе, а той, що проти. И это испытание Петро прошел достойно, взяв подходящий камень, чтобы не всплывать и дыша через тростиночку, он не наглотавшись воды, перешел лиман.

Там с группой таких же, как и он, подводных джур-новобранцев, они как черти все в тине и водорослях появились на том берегу и успешно атаковали воображаемого противника.

В единоборстве ему попался крупный противник по прозвищу Могила, боролись они без всякого оружия, сейчас этот вид единоборства называется «бои без правил».

Задачей бойцов было бросить противника на землю или поймать его на удушающий болевой прием.

Джуре Петру в этой схватке долго не удавалась поймать противника на хороший захват, тот был силен и тяжелее его. Но все же Петро поймал его на своей хитрой уловке, домашней заготовке, которой обучил его Семен Кочубей.

Когда противник увидел, что Петро отступает, уверовав в свои силы, Могила неосторожно кинулся в атаку, и попался на хороший захват. Петро, используя инерцию противника, перекатом через голову кинул его на землю. Ему была засчитана победа.

Последним испытанием новобранцев было испытание на страх «кнутом». Это испытание заключалось в том, что новобранцам поочередно завязывали глаза, ставили посреди площади и длинными кнутами казаки старшины метко сбивали с них папахи.

Во время этого испытания у Петра не дрогнул ни один мускул на лице, хотя плети опасно неприятно свистя, проносились над головой, порой зацепляя за куцый волосяной оселедец джуры.

Когда испытания закончились, несколько, таких как он молодых здоровяков товарищей, прошедших без замечаний все испытания атаман записал в разведывательный отряд, что являлось тогда признаком высшей оценки ратного труда молодых казаков.

То, что многие козаки обладали завидными физическими данными, красноречиво свидетельствуют сохранившиеся с тех времен легенды.

Вот как в одной легенде описываются казацкие богатыри: «У каждого по семь пудов голова, у каждого такие усища, что бывало, как возьмет он их в обе руки, да как расправит один ус туда, а другой сюда, так и в дверь не влезет, хоть бы в нее целая тройка с повозкой проскочила».

Внешнему виду казацких богатырей соответствовала и их исключительная физическая сила. Одни тугие луки, над которыми несколько человек справиться не могли, «играючи» натягивали, другие толстенные железные полосы вокруг шеи врага скручивали, третьи возы через броды на себе перетаскивали, ядра через самые широкие реки запросто перебрасывали.

В украинской литературе сохранилось множество преданий о казацких богатырях, при этом практически все атаманы отличались особой силой духа и тела. Не стал исключением и Петр Калнышевский, который из джуры перешел в разряд настоящих профессиональных казаков. Он был высокого роста, широкоплечий, с замечательными казацкими усами и оселедцем на голове.

Впереди у него было целая длинная, предлинная жизнь запорожского казака, полная опасности и лишений, изобилующая ратными походами, порой не всегда успешными, когда многие молодые козаки не возвращались домой живыми. Сколько друзей и товарищей погибло у него в этих боях, обо всех не расскажешь, всех не упомнишь.

АТАМАНСТВО

- Не судите люди его строго,

Он не так уж горек и не плох,

Жизнь была, как в Сибири дорога,

Где и конь бы, не выдюжив, сдох.

Всё же выдюжив, выдержал, выжил,

Видно стержень тут был непростой,

Говорили, что стояще пожил,

В этой «грёбянной» жизни крутой.

Не боялся сказать правду-матку

Сильным мира - от мира сего,

И имел молодецкую хватку

- Не бил исподтишка никого…

Первый поход на «божий промысел», как и первая любовь у козака всегда незабываемы, об этом они помнят всю жизнь. Так было той памятной весной, когда ставший справжним (настоящим) козаком Петр Калнышевский с отрядом запорожских козаков отправился за реку Буг, чтобы подальше отогнать османов от своей границы и задать им значительного урона, чтобы неповадно им было посягать на их пограничные земли.

Служил козак Петр вначале своего трудного казачьего пути в запорожской разведке. Вот и сейчас впереди Шкуринского куреня казаков продвигалась на конях их разведка. Разведчики скакали на своих быстрых конях группами по три казака в каждой группе. По центру впереди всех продвигалась центральная группа, в ней был и казак Петро Калнышевский. Еще две разведгруппы ехали по бокам в пределах прямой видимости. Их тройку возглавлял опытный, бывалый козак Нечипайзглузду (в переводе – Не трогай с дуру). Вместе с ними был еще один опытный козак Неразлейвода.

Таким образом, как это было принято среди казаков, молодой козак Петр был в окружении своих более опытных товарищей по куреню, которые много знали и умели и могли помочь становлению молодого казака. Ехали казака долго, приняв все меры предосторожности. Козаки беспрепятственно подобрались к плавням у пограничной реки, за ней они обнаружили татарский табор.

В плавнях на казаков налетели тучи комаров и мошек, невозможно было дышать, мошкара забивала нос и рот. - Пожалуй, эта мелюзга страшнее, чем татарва, - подумал Петро, отмахиваясь от назойливого гнуса. Нечипайзглузду жестом приказал остановиться и слезть с коней. Внизу в густой траве у реки этой мошкары оказалось еще больше. Гнус облепил все лицо Петра, он как мог руками отбивался от комаров и мошек. Не помогла и сломанная ветка лозы, которой он отчаянно махал перед лицом. Старший козак подошел к нему и, показав на глину у реки и ил, сказал ему: - Натри лицо глиной с илом, пусть эта смесь засохнет на лице, тогда гнус тебе будет не страшен.

Нечипайзглузду показал пример Петру как надо это делать. Он зачерпнул правой рукой глинистую массу и аккуратно нанес ее на лицо. Лицо его после такой процедуры выглядело устрашающим образом, как будто сам пан Лешак вылез из тины и пожаловал к ним в гости. Петр по примеру старшего сделал себе такую же маску на лице.

Неразлейвода увидев страшную с черными полосами от ила физиономию Петра смеясь, сказал, указывая на него: - Теперь ты выглядишь как черт, который вылез из султановской табакерки на белый свет поглядеть и себя показать.

- А ты сам на себя посмотри, ты выглядишь не лучше меня, - ответил Петро и они оба рассмеялись… В данном случае казаки выглядели страшнее, чем размалеванные черными полосами по всему лицу наши спецназовцы. Если у современного спецназовца это было все же лицо, то запорожцев было не лицо, а устрашающая маска.

Следует сказать, что находчивость казаков в данном случае не знала границ. Были у них и другие изобретательские находки избавления от гнуса. Описанный выше самый простой и беззатратный способ, поскольку глины и ила в реках, озерах и болотах было всегда предостаточно.

Более эффектные методы защиты от комаров и мошек базировались на сале и табаке. Практически всегда в сумке у опытного казака был шматочек сала. Еще с дедовских времен у них существовал обычай в жару, где-нибудь в глухой степи, где нет водоемов, смазывать щеки, нос, губы салом. Это делалось казаками с двумя целями.

Во-первых, для того, чтобы кожа на лице не трескалась от сильного ветра и жаркого солнца.

Во-вторых, такая жировая сальная смазка защищала лицо и от гнуса. Этот был рецепт: два в одном, когда лицо защищается от потрескивания и одновременно от гнуса.

Поэтому запорожцы, отправляясь в плавневые дебри, не пренебрегали и такой сальной смазкой. Но поскольку наши казаки были у реки, где нетрудно было найти глину и ил, то сало они берегли для еды, подкрепляясь этой калорийной пищей.

Кроме этого рецепта у казаков был и третий. Где бы ни был сечевик, у него всегда имелся в запасе, как известно крутой табачок для люльки-«носогрейки». Будучи в разведке или дозоре казакам не всегда удавалось раскурить люльку с табаком, т.к. был запрет на курение, чтобы не заметил их противник, а вот натереть лицо табаком, смоченным в слюне, можно было в любую минуту. Гнус шарахался от такой пахучей табачной смазки лица. Кусачие комары не могли прокусить также обработанную казацкую сорочку, которую сечевики специально вываривали в рыбьем жире и высушивали на солнце…

Так что способов защититься от гнуса у них было много, на все случаи жизни. Ну, а здесь у реки они использовали самый простой способ, когда под рукой у казаков оказался глинистый ил.

Однако в своем рассказе давайте, друзья, вернемся к нашим казакам, смеющимся друг над другом с перемазанными глиной и черным жирным илом, лицами. - Тише вы, татарву спугнете! – негромко предупредил Нечипайзглузду. - Не вспугнем, они далеко от нас, - заметил Неразлейвода. - Петро махни рукой, чтобы казаки с разведки слева и справа ехала к нам. Петро приподнялся на пригорок и дал знать разведчикам ехать к ним.

Когда все были в сборе и прибывшие казаки тоже намазали лица липким илом, Нечипайзглузду, распорядился: – Надо нам переправиться через реку и постараться взять языка. Коней оставим здесь на берегу, а сами в брод переберемся на тот берег. Всем понятно!

- Чегош тут не понять, не первый год замужем, - ответил за всех Неразлейвода. - Тогда, делаем, как я сказал! Козаки спрятав и привязав лошадей в зарослях лозы, двинулись вслед за Нечипайзглуздом, который знал местный брод на противоположный берег реки. По-пластунски выполз на пригорок, козаки осмотрели местность.

Впереди в лощине расположился лагерь татар, их юрты стояли невдалеке. Справа пасся большой табун лошадей, их сторожили пятеро вооруженных татар. Один из них сидел у костра и варил в котле мясо. - Неразлейвода и ты Петро по-пластунски за мной, - скомандовал старшой. – Возьмем того татарина, который мясо варит. Все остальные останутся тут с ружьями наготове, будут прикрывать наш отход. Всем понятно! - Эгеш! – ответил за всех Неразлейвода.

Шесть козаков из разведки залегли в кустах у реки, приготовив ружья, а Нечипайзглузду, Неразлейвода и Калныш стали подкрадываться к костру с турком. На дворе стоял вечер. Татарский лагерь затихал, лишь было слышно далекое ржание лошадей. Татарин, который варил для пастухов мясо в казане, встал и направился в сторону реки, чтобы набрать сушняка. Шел он не спеша вразвалочку, кривые его ноги не позволяли ходить по-другому. Шел он прямо на Петра, который лежал в густой траве скрывавший его от взора татарина. Вот татарин приблизился к нему настолько, что до него как говориться, можно было рукой подать.

Петро, улучив момент, прыгнул на него и со всей силой ударил его ребром ладони с боку по его худосочной шее. Удар был настолько силен, что татарин сразу ушел в отключку. Он потерял сознание и упал на землю.

Сразу же к нему подбежал старшой и Неразлейвода, последний сунул в рот татарину тряпочный кляп. Нечипайзглузду похвалил Петра, тихо сказал: - Ну, хлопец, ты далеко пойдешь! Так здорово вырубил его одним ударом. - Да, Петро далеко пойдет, если только московиты его не остановят! – пошутил Неразлейвода. Нечипайзглузду взвалил языка на спину, и они, пригибаясь, бросились к реке. Миновав свое охранение, тройка казаков в брод перенесла татарина на свой берег.

Казаки, находящиеся в охранении, видя, что погони за ними нет и разведчики сработали чисто, без шума и гама взяв языка, тоже в брод перешли на свой берег. Там казаки разведотряда запрыгнув на коней, помчались прочь подальше от реки к своему куреню, расположенному лагерем в нескольких верстах от границы. Пришедший в себя связанный татарин лежал на поперек лошади Нечипайзглузда, и что-то мычал с кляпом во рту. Тот огрел его кулаком, чтобы татарин успокоился и не мычал как корова.

Прискакав к атаману куреня, Нечипайзглузду не церемонясь, сбросил татарина на землю. Кочубей подошел к татарину, вынул кляп изо рта пленника, нарочито перед татарином вынул из ножен свою острую саблю и покрутил её перед лицом татарина.

Тот, в испуге стал что-то по-татарски лопотать. - Что он говорит, атаман! – спросил Неразлейвода. - Он просит не убивать его, у него, мол, много мало-мало детей, - пояснил атаман. - Спроси его, сколько нукеров в татарском лагере? – попросил Нечипайзглузду. Атаман что-то стал говорить по-татарски пленнику. Татарин испуганно отвечал, глядя на играющую сталь сабли атамана. - Он говорит, что в лагере около сотни нукеров, основные войска расположились лагерем в верстах 30, они ждут приезда из Бахчисарая своего паши. Потом пойдут на Сечь.

- Вот гады, опять эта саранча лезет к нам! Никак они не унимаются. Что будем делать куренной? - Я думаю, что стоит нам воспользоваться тем, что основные силы их расположены далеко, и вдарить по передовому их лагерю и угнать табун лошадей. - Сколько в табуне лошадей у вас? – спросил по-татарски кошевой у пленника. Тот ответил, что больше тысячи.

Неразлейвода услышав перевод, аж присвистнул, сказав: - Хороша добыча! Лагерь казаков быстро снялся с места, и казаки поскакали к переправе у реки. Наступила глубокая ночь. Луна скрылась за тучами, не видно было на небе и ярких звезд. Отыскав брод, казаки переправились через реку и поскакали в направлении татарского лагеря. Там уже всполошились пропажей пастуха, возле освещенных пламенем костров юрт, были видны бегающие люди, слышны выкрики татарских сотников.

Приблизившись к лагерю татар на расстояние выстрела, атаман скомандовал казакам: - Пли! Раздался оружейный залп, попадали убитые, всполошились и дико заржали перепуганные кони и люди.

Из юрт стали выбегать татары. Петро в азарте атаки тоже разрядил свою пистолю в какого-то толстого татарина. Тот захромал, видно заряд попал ему в ногу. - Сабли наголо! – скомандовал куренной атаман. - Руби казаки! Ура-а!

Петро тоже, как другие казаки, на ходу вынул саблю из ножен и крича во все горло: - Ура-а! влетел в татарский стан. С появлением казаков во вражеском стане, взметнулись вверх языки пламени, горящих юрт.

Зазвенела сталь, бряцало оружие, раздавались выстрелы пистолей, взрывались в юртах брошенные во внутрь «шутихи». (Так у запорожцев назывались особые взрывные устройства, которые, взрываясь до шести раз подряд, подпрыгивали при каждом взрыве и производя оглушительные хлопки, как современные петарды. Это были глиняные трубчатые изделия с несколькими камерами, соединенными каналами, в которых была насыпана горючая смесь. Сначала она взрывалась в первой камере, затем поочередно в остальных пяти. При каждом взрыве казацкая «шутиха» подпрыгивала. Однако, звуковой и световой эффект от взрывов при этом были отнюдь не шуточными).

Противник был после такой ночной атаки запорожцев морально деморализован, многие татары стали спасаться бегством, убегая в темноту степной ночи.

Петро наравне со старшими товарищами по куреню, с опытными казаками Нечипайзглузду и Неразлейвода в азарте тоже рубил, крушил, стрелял в вооруженных татар, которые пытались оказать сопротивление.

Сколько они в этом ночном бою втроем зарубили татар, никто не считал. В азарте боя Петро не заметил, как что-то обожгло ему левую руку, но он продолжал сражаться до конца, пока все татары были не повержены в этом бою.

Неразлейвода заметив кровь на рукаве, Петра спросил его: - Что с рукой?

- Да так себе царапина! – ответил в запале Петро. - А ну покажи, - подходя к нему, попросил казак и, осмотрев рану, сказал:

- Петро татарская пуля оторвала у тебя кусок мяса. Надо бы прижечь рану.

Он взял нож и стал его разогревать на костре, а затем раскаленным лезвием прижег кровоточащую рану. Петро от такой казацкой терапии, аж взвыл от боли.

На что Нечипайзглузду сказал ему - Терпи казак, атаманом будешь!

После боя козаки спешились, перевернули верх дном юрты, забрав из них все ценное, включая казаны с мясом. Перевязав раненых и забрав убитых казаков, погрузив их на подводы, они двинулись в обратный путь.

Часть казаков, окружив табун лошадей плотным кольцом, погнали их через брод к себе, в родные края.

Куренной объезжая казаков поторапливал всех, он опасался погони татарской конницы, которая по сведениям разведки была в 30 верстах от реки.

Опасения куренного были не напрасны, ехавшие позади обоза разведчики среди которых был и Петро, спустя некоторое время заметили погоню. Вдалеке в степи было видна пыль, поднятая копытами татарской конницы.

Куренной атаман понял, что с таким обозом и тысячным табуном лошадей им далеко не уйти, татарва озлобленная ночным нападение козаков, наступала им на пятки. Пожалуй, никакой возможности уйти от татар у них не было. Не бросать же захваченную добычу, так казаки не поступают, это было бы для них равносильно поражению. Поэтому Кочубей подозвав старшего разведчика казака Нечипайзглузду, и распорядился прибегнуть к испытанному способу казаков в степи – огневой защите.

Козаки повернули лошадей против ветра, а разведка по команде

Нечипайзглузду привязав к арканам пучки ветоши и сухостоя, полив их топленым жиром и постным маслом, подожгли позади убегающего куреня сухостой с разных концов в степи. Огонь легко находил поживу на знойных просторах полуденной степи. Запорожцам разведчикам удалось поднять такой «пал», от которого и люди, и лошади, сгорали точно мотыли в пламени свечи.

Видя стену огня, падишах вынужден был отказаться от погони, становить орду и повернуть назад. Врагов остановило здесь не только жаркое пламя, но и едкий удушливый дым.

Таким запомнился Петру Калнышевскому его первый боевой выход на «божий промысел».

По прибытию казаков в Сечь, он получил свою долю от добычи, в виде трех лошадей, которых отправил в родное село к матери.

* * *

 

В небольшой по объему повести о Петре Калнышевском невозможно описать все события, которые произошли в его нелегком ратном труде боевого козака разведчика войска запорожского, здесь было много побед и огорчений, особенно когда он в боях терял самых близких друзей и товарищей. Постепенно, но уверенно он рос как военный руководитель, был сотником, есаулом, обозным, куренным, судьею. Короче говоря, прошел Крым. Рим и медные трубы.

 

Спустя многие годы, пройдя трудный и опасный путь воина-козака в Запорожской Сечи, приобретя, огромный военный и общественно-политический опыт, будучи в солидном возрасте Петр Калнышевский достиг в середине 50-х годов важного поста в Коше, стал войсковым есаулом.

 

Калнышевский был всегда сторонником дружбы с братским христианским русским народом, выступал против исконного общего их врага Османской империи. При этом он был последовательным сторонником сохранения известной доли самостийности и незалежности Сечи, ратуя за то, чтобы козаки могли чтить традиции и обычаи своих предков.

 

В выборной должности войскового есаула, Петр Калнышевский был помощником тогдашнего кошевого атамана, престарелого Григория Федорова. Есаул Калнышевский в 1754 и в 1755 г.г. участвовал практически во всех военных компаниях и походах козаков, а также участвовал в депутации козаков, посланной в Петербург для "некоторых войсковых нужд".

 

Главной целью этих депутаций было, чтобы выхлопотать разрешение о возвращении Запорожских земель, захватываемых соседями. Возвратившись на Запорожье в 1756 г., Калнышевский вскоре был избран войсковым судьею, но пробыл в этом звании недолго, около года, и в 1758 г. снова участвовал в депутации, отправленной в Петербург с той же целью, как и предшествующая. Но обе они по вопросу о землях не привели к благоприятным результатам, бюрократия и взяточничество были и есть столпами русский государственности, они неистребимы.

 

Войсковым судьею Петр Калнышевский оставался до 1762 г., но на этом рост его в Запорожской военной епархии не закончился. Он научился видеть изнанку людей, скрытые пружины их поведения. Научился ценить время, здоровье, возможности сделать что-то доброе, значимое в жизни.

 

В январе 1762 года его впервые козаки на всеобщей Раде избрали атаманом Коша. И Петр Калнышевский получил с атаманской булавой официальный титул «Его вельможность господин кошевой атаман».

 

(Справка. Следует пояснить, что часто со словом «Сечь» употребляется слово «Кош», а Войско Запорожское иногда именовалось Запорожским Кошем. Запорожцы, употребляя слово «Сечь», подразумевали постоянную столицу Войска, а под словом Кош - всю подчиненную им территорию).

 

По установившейся в Российской империи практике, среди многих именитых гостей, в сентябре 1762 года он был приглашен во дворец на коронацию императрицы Екатерины II. На коронацию супруги Петра IІІ - Екатерины, в пользу которой 28 июня того же года братья Орловы заставили отректись от престола, а затем и убили прежнего императора,

 

Кошевой собрался в дорогу и взял с собой наиболее отличившихся в боях казаков. В их числе был и полковник Орельской паланки Опанас по прозвищу Ковпак, известный своими походами против татар. Коронация проходила в Успенском соборе Кремля была достаточно многолюдной. Короновалась Екатерина с подобающим в таком случае блеском, пышно и торжественно.

 

Императрице среди многих известных имен, Чрезвычайных и Полномочных послов иностранных держав с их громкими титулами был представлен и сын простого казака Запорожский Кошевой атаман Петр Калнышевский. Одет он был, как и подобьется запорожскому козаку в красные широченные шаровары, опоясанные пятиметровым голубым кушаком. На теле у него была красочная белая рубашка «вышиванка», сверху рубашки был надет богатый суконный кафтан восточного покроя и обут он был в сафьяновые сапоги с загнутыми носками. Его внешний вид с бритой головой и длинным седоватым оселедцем закрученным за левое ухо, разительно отличался от всех присутствующих на этом торжестве гостей. Мягко говоря, он был здесь в тронном зале «белой вороной».

 

Вычурченый по последней европейской моде, напомаженный и напудренный в белом парике на голове граф Орлов, сопровождавший императрицу, представил ей атамана Запорожских казаков.

 

Императрица, была шокирована экстравагантным видом козака и когда они с графом отошли в сторону, сказала негромко: - Зачем ты впустил сюда этого «дикуна», он своим внешним видом распугает всех моих европейских гостей.

 

- Ваше величество, на юге страны неспокойно, турки с татарами нас хотят потеснить, поэтому нам пока без запорожских казаков не обойтись, а он очень влиятельный там.

 

- Все равно, найдите на его место кого-нибудь поприятнее, от него лошадьми дурно пахнет! - Хорошо Ваше величество, поищем ему замену!

 

Вот такой короткий разговор произошел между императрицей и графом Орловым, одним из фаворитов («трах-едритов», как шутили запорожцы) Екатерины.

 

(Короткая справка: Любовный роман, точнее интрижка императрицы Екатерины II и графа Григория Орлова продолжался довольно долго. Пока другие более молодые едриты-фавориты не заменили его. Способный, но ленивый, Орлов обладал умом несамостоятельным, но чутким к вопросам, которые его интересовали. Схватив на лету мысль, понравившуюся ему, быстро усваивал суть дела и нередко доводил эту мысль до крайности. Часто вспыльчивый, всегда необузданный в проявлении своих страстей, он обладал веселым и ветреным нравом, любил кулачные бои. Так характеризуют его очевидцы. Поэтому не удивительно, что хитрая, корыстная, далеко не дура Екатерина использовала его, для того чтобы утвердиться на Русском престоле. Политика её мужа Петра III и его поведение вызвали в высшем свете России большое недовольство. Он пренебрегал русскими обычаями и традициями, в армии отдавал предпочтение немецким офицерам. Хитрая жена Петр III, Екатерина, наоборот, старалась казаться русской, подчеркивала свою приверженность православию, соблюдала все посты, посещала богослужения, заигрывала с русскими офицерами, стараясь привлечь их на свою сторону. Против Петра III она составила со своим любовником графом Орловым заговор. Братья Орловы, руководствуясь своими корыстными целями, сумели привлечь на сторону Екатерины гвардейских офицеров. В июле 1762 г. гвардейцы Измайловского и Семеновского полков, подстрекаемые Орловыми, возвели на русский престол немку Екатерину II. Петр III вынужден был подписать акт об отречении от престола. Вскоре он был заключен под стражу, а затем убит Орловыми в Ропше).

 

Однако продолжим наше повествование о Петре Калнышевском. Хитрая, как лиса Алиса, Екатерина II не подала виду, что ей атаман не понравился, он нуждалась в казаках, поэтому кошевой атаман с товарищами получил личную аудиенцию у новоиспеченной императрицы. Тогда-то и познакомилась Екатерина ІІ с полковником Опанасом Ковпаком, которого ей представил атаман как знатока Крыма. И когда понадобился начальник авангарда для войск, назначенных для похода в Крым, императрица, обладавшая хорошей памятью, вспомнила щуплого и неказистого полковника с черными зоркими глазами, весьма скромно одетого в традиционную запорожскую одежду, но с дорогой татарской саблей на боку. Екатерина отдала соответствующее указание, бумага пошла в Сечь с просьбой организовать разведку побережья Черного моря у берегов Крыма.

 

Во время коронационных торжеств Екатерина распорядилась из русской казны послать из Москвы в Польшу большую денежную субсидию, приложив к ней и орден Андрея Первозванного, своему старому другу и любовнику Станиславу-Августу Понятовскому, который рассматривался ею как надежный союзник и беспрекословный проводник её интересов в Речи Посполитой.

 

Такими же наградами, землями и поместьями были, как известно, награждены все участники отстранения от власти и последующего убийства прежнего русского царя Петра III. Екатерина щедро одарила сторонников переворота, она входила в раж, жаждая большой власти, а большая власть, как известно сильно портит человека.

 

На очередных выборах Запорожской Рады в январе 1763 года сечевики под давлением московитов выбрали другого атаман, им стал Лантух по прозвищу Грицко Лопух, а Петр Калнышевский был избран на другую должность в Коше, он стал войсковым судьей. Это вторая по значимости должность в Коше после атамана. В 1763 г. Калнышевский отправился на богомолье в Киев, где получил от киевского митрополита Арсения Могилянского в благословение икону со св. мощами. В это время Калнышевский был уже достаточно богат, что мог пожертвовать в церковь села Пустовойтовки евангелие в окладе, стоимостью в 500 рублей.

 

Смена атамана многим рядовым казакам, да и старшинам не понравилась, они очень болезненно воспринимали вмешательство извне в их вековые традиции и обычаи. Поэтому не удивительно, что вскоре 1 января 1765 года козаки на всеобщей Раде вновь избирают атаманом Коша Петра Калнышевского. На Раде разгорелась острая дискуссия между сторонниками и противниками его назначения на должность выборного атамана Коша. Запорожцы на этот раз в пику московитам не поступились своим традиционным демократическим правом свободного выбора себе атамана. Они еще тогда понимали, что если «голова» не в порядке – «ноги» не идут! И от того, кто руководит сообществом людей, зависит многое, судьбы этих людей, их жизнь, достаток, здоровье.

 

В народе не зря бытовала поговорка: - Войско без вождя, как тело без души, а у крепкого вождя - крепкое тело. А Петр Калнышевский был кремень человек, а не простой мужик. Поэтому запорожцы, исходя из военной необходимости, всегда выбирали вождя среди сильных духом и телом людей.

 

Таким могучим вождем как гласит история, был Иван Подкова, из низовых казаков, который был такой крепкой породы, что гнул подковы. Вот почему за ним закрепилось прозвище Подкова.

 

Про Ивана Мазепу французский дипломат Жан Балюз писал так: «Тело его крепче, чем тело немецкого рейтара, и ездок он знаменитый». Днепровская Палиевская забора у левого берега Днепра заканчивалась так называемым камнем Палия, на которой были выбиты две огромные ступни. Народная молва приписывала их знаменитому казаку Семену Палию. Об авторитете и силе этого предводителя-богатыря говорит такая деталь. Если какой-нибудь козак в походе допускал оплошность, то отаман ссаживал его с коня и поручал нести свою саблю. На первый взгляд, это вроде бы и не могло считаться наказанием, если не учитывать того, что сабля Палия весила не меньше… двух пудов.

 

Впрочем, и сейчас эта форма выживания государства как большого сообщества людей, тоже существенна и выбор головы-президента актуальна как никогда. Может они (первые руководители) не должны гнуть подковы, как Иван Подкова, но здоровыми быть обязаны. Повседневная работа мозга и тела, перелеты из города в город, в другие страны требуют, чтобы президента большой страны был здоров во всех отношениях. А не как престарелый больной Борис Ельцин или дряхлый от старости Леня Брежнев в последние годы их правления, когда они делали видимость, что работают на страну, когда старческий склероз часто переходил у них в естественный стул-понос. Как пел замечательный певец Высоцкий: - Если хилый, лучше в гроб… Иначе такой горе руководитель загубит и себя, и людей, и страну. Таким образом, самолюбивых да еще хилых дураков в России на пушечный выстрел нельзя подпускать к власти!

 

Продолжая тему, следует сказать, что, несмотря на давление московитов, которые по приказу императрицы создали специальную следственную комиссию, которая долго изучала так называемое Дело: «О самовольном избрании казаками атаманом Коша Запорожской Сечи Петра Калнышевского», ни ордер (Филькина грамота) генерал-губернатора Румянцева о назначении кошевым атаманом Григория Лантуха (по прозвищу Грицко Лопух) не помогли императрице.

 

И все последующие десять лет вплоть до злополучного 1775 года, Кошевым атаманом запорожские казаки неизменно избирали именно Петра Калнышевского. Чего до этого, как отмечали летописцы, в Коше «из веку веков не бывало».

 

Эту пилюлю запорожских казаков коварная императрица не забыла, но по совету другого «трах-едрита» фаворита князя Темкина-Потемкина, на время отложила свои намерения о смещении Петра Калнышевского с атаманства в Коше.

 

Каков из себя был неуч Григорий Потемкин, можно узнать из «МОСКОВСКИХ ВЕДОМОСТЕЙ» от 28 апреля 1760г. № 34, где фигурировало его имя как одного из исключенных из университета, с формулировкой: «ЗА ЛЕНОСТЬ И НЕХОЖДЕНИЕ В КЛАССЫ». Про таких, как Григорий говорят: «Рос, рос мальчик с пальчик и вырос в дубину строевую». Однако шельма он был большой, что и послужило росту его карьеры, при такой же шельме как Екатерина, два сапога – пара. Господин «Случай» подвернулся ему, и Григорий Потемкин оказался в самой гуще событий. Он сопровождал карету смещенного императора Павла к месту его ссылки, а немного позже был с Орловыми, когда братья по просьбе Екатерины убивали русского императора. Каков поворот фортуны, Екатерина приметила рослого юношу с непропорциональной фигурой и одарила его 400 крепостными и 10 000 рублей.

 

Тогда же в 1762 году он лишился глаза. А дело было обыденное, Григорий Орлов, узнав, что его тезка Потемкин развел шуры-муры с его бабой - императрицей Екатериной, вспылил и вызвал соперника на дуэль. Григорий Потемкин испугался и не стал с ним драться на шпагах, поскольку плохо владел ею.

 

Тогда Орлов подкараулил Потемкина в темной подворотне дворца, сказав: - Трусло, если не умеешь или не хочешь драться на шпагах, давай на кулаках. Надеюсь, твоя мужицкая харя от этого не треснет! Видя, что его окружили друзья графа и ему некуда бежать, Потемкин примирительно сказал Орлову: - Гриша остынь, что скажет Екатерина о нас? - Меня теперь это меньше всего волнует, я тебе хочу просто намылить морду. Защищайся!..

 

И он по орлиному налетел на спешившегося соперника, хорошо врезал ему между глаз. У Потемкина от этого хорошо поставленного удара посыпались искры из глаз. - Подлый трус, защищайся! – крикнул Гришка Орлов Потемкину.

 

Тот пробовал руками защищаться, но граф в кулачных боях был мастер и, минуя защиту, хорошо врезал Потемкину в челюсть. Потемкин почувствовал, что-то захрустело у него на зубах. Он как мог, защищался от ударов противника, пока тот удачным ударом в подбородок не опрокинул его на землю.

 

Здесь раздался крик брата Орлова? - Гришка, шухер, караульные идут! Поскольку никому из них не хотелось попасть в караульную к коменданту дворца, который бы доложил императрице об этом инциденте, то все участники этого поединка разбежались. Напоследок Орлов пнул лежащего Потемкина и сказал тому: - Вставай, тебе повезло, жаль у нас у калачников есть такое правило - лежачего не бить. Если захочешь повторить поединок, милости просим…

 

И все участники этого происшествия смотались, в том числе и Потемкин, ему не очень хотелось быть притчей "воязычей", когда бы весь двор только бы и говорил о том, что ему, как говориться на Руси, набил ему морду. Граф был хорошим бойцом и любил кулачные бои, поэтому знал, как разукрасить лицо сопернику, чтобы того не то, что Екатерина, родная мать не узнала.

 

Вследствие этого кулачного поединка глаз у Григория Потемкина распух и светил насыщенной лиловой синевой. Это был яркий фонарь, хорошо светивший особенно при дневном свете. С подбитым глазом Потемкину было стыдно появляться на глаза Екатерине, поэтому он попросил племянника А. Самойлова найти какого-нибудь лекаря или знахаря, чтобы быстрей избавиться от лилового «фонаря» на лице.

 

Известный тогдашний народный лекарь-целитель Абрам Примочки, приложил к его глазу примочку на траве зверобоя, которая вызвала в сильный жар у Потемкина. Глаз у «светлейшего» стал набухать гноем. Чувствуя это, Потемкин, развязав повязку с примочкой и увидев нарост с гноем, решил ускорить процесс оздоровления и по совету того же Самойлова аглицкой булавкой проколол нарост.

 

Эта рискованная операция обернулась потерей глаза «светлейшего». Так что благородные разговоры о том, что он лишился глаза на дуэли, пустая болтовня, просто Григорий Орлов по-мужицки врезал «светлейшему» между глаз.

 

Кто такой был после Григория Орлова новый фаворит императрицы Григорий Потемкин, можно узнать из ходячего среди столичных иностранных дипломатов анекдота: «Григорий Потемкин гордо подняв голову поднимался по дворцовой лестнице и повстречал бредущего вниз с опущенной головой своего тезку Григория Орлова.

 

- Что нового при дворе? - спросил его Потемкин. Орлов поднял на него удивленные глаза и отвечал:

 

- Ничего, только вы подымаетесь, а я иду вниз!

 

Чтобы глубже понять его психологический портрет, приведем высказывание английского дипломата Гуннинга; «… Потемкин, прибывший сюда с месяц тому назад из армии, где он находился во все время продолжения войны и где, как я слышал, его терпеть не могли... Он громадного роста, непропорционального сложения и в наружности его нет ничего привлекательного. Судя по тому, что я о нем слышал, он, кажется, знаток человеческой природы... и хотя распущенность его известна, тем не менее, он единственное лицо, имеющее сношения с духовенством». Надо заметить, что Григорий Потемкин не только имел сношения с духовенством, но и более тесные и интимные сношения с императрицей, что послужило его такому возвышению. Таким образом, для кого-то (казаков) небо было с овчинку, для князя Потемкина оно стало в алмазах, наградах полученных за Крымскую компанию

 

Потому что назревала война России с опасным противником Турцией, поддерживаемой Англией против Российской империи, и Екатерине пришлось проглотить эту горькую для её гордыни пилюлю, и временно согласиться с выбором запорожцами Петра Калнышевского Кошевым атаманом.

 

России нужен был выход к Черному морю и россияне, без поддержки запорожского войска, знания местности, умения воевать с турками и их союзниками крымскими татарами, в этой войне не обошлись бы. Как известно в любой военной кампании обладать полной информацией о противнике, уже половина победы. Возглавив Запорожскую Сечь,

 

Петр Калнышевский, умело строя дипломатические отношения с соседними государствами и избегая прямой конфронтации с Россией, пытается вести самостоятельную политику. Он, прежде всего, взялся укреплять экономическую и что особенно важно продовольственную независимость Запорожской вольницы от Российской империи.

 

Собрав всех старшин и старейших на малую Раду, он выступил передними со следующей речью: - Козаки, друзи мои, товариши! По-перше дякую за то що вы вибралы мене вдруге атаманом Коша! Це велыка честь и велыка видповидальнисть для мене. Я довго думав над тым, як нам належить жить у цему неспокийному свити, де кожен монарх хоче видибраты наши земли, а нас зробыты подневольными людьми. Тому по-друге, друзи, хочу порадиты, щоб мы з вами в Сичи мало зависели от поставок провианта з России, пропоную усих биглых вид хозяев людей, прибувших к нам из соседних стран и турецкои неволи, селыты у наших селах, хуторах и зимовниках на вильных землях Гуляй поля. Пропоную им даты ссуду з возвратом через трое рокив, коней, скот, инвентарь, щоб воны моглы у тих хуторах, селах, та зимовниках ораты (пахать) землю, сиять хлиб, розводыты скотыну. Ну, а як колы надо буде, моглы выступыты з оружием у руках знамы на наших общих ворогив.

 

- Атаман, - обратился к Калнышевскому есаул Таран с вопросом, - де мы знайдемо стилькы людей и головне инвентаря и скотыни?

 

- Як де! Частину дадуть страшины и богати козаки, частину захопым у турок и татарвы, у них коней богато. У мене самого и старшин богато скота, який мы з возвратом дамо новым сельчанам и воны потим повернуть нам его зпрыбутком. Ну, а смилывых людей поклычемо прыихаты к нам на Сичь на вильни земли. Я думаю що богато батракив захочать утикты вид своих господарив и прибуты до нас.

 

- Атаман, - подал голос с задних рядов гайдамак Сивоконь, - дозволь мени поихаты на Запад к болгарам и в молдовию, там я так агитну, що половина бидных людей приеде до нас. А може ще з Польши, новои Сербии и даже з Буджака.

 

- Горазд с тобою, изжай, тилькы не попадайся там панам в лапы, а то тебе там закатують. - Не турбуйся атаман, я там кажду тропиночку знаю. Як кажуть люди: «Бог не выдасть, свиня не зьисть!»

 

После Рады, Петро Калнышевский с писарем Коша, еще раз переговорил с каждым из старшин и зажиточных козаков и определил, сколько они могут выделить скота и инвентаря. При этом они совместно определили межи новых сел и хуторов и закрепили за ними по одному старшому.

 

Молва о вольных землях в Запорожском крае летела на орлиных крыльях впереди всех, она забиралась в самые дальние уголки России и соседних стран. И в Запорожье разными путями потекли люди, ехали семьями, бежали по одиночке от своих притеснителей: дворян и помещиков, типа описанных русскими классиками: боярины Морозовой, помещика Плюшкина и прочих.

 

Что-что, а сумасбродных дураков в России, как плохих дорог, тогда было видимо - не видимо. Сами козаки возвращаясь с «божьего промысла», походов на басурман, освобождали невольников, попавших в плен в результате турецких набегов на соседние страны. Среди них были люди различной национальностей, вплоть до негров с Эфиопии. Всех их расселяли по хуторам и селам, давали возможность им работать на себя и на Сечь. Они выращивали хлеб, растили крупный рогатый и мелкий скот, умельцы-кузницы ковали для себя не только бороны и лопаты, но и копья, сабли и палаши.

 

Гайдамак Иван Сивоконь славно поработал с агитацией переселения на Западе. Из Молдавии целыми таборами прибыли молдаване, из Болгарии болгары, из Польши, Сербии и Буджака прибыли беглые бедолаги и бедняки, которых притесняли в этих странах.

 

Примечательна сохранившиеся запись писаря Ивана Глобы, который по своим писарским обязанностям записывал себе талмуд (журнал) всех прибывших в Сечь беженцев. Как-то раз к нему привели двух беженцев, прибывших аж из-под самого Великого Новгорода. Это были крепостные Иван да Марья, которые сбежали от князя Ф.С. Барятинского. Ему Екатерина II за заслуги по убийству законного русского царя Петра III подарила имение бывшего приверженца царя.

 

- Як тебе звуть? – спросил писарь молодого парня. - Иван!

 

- Тёска значить! Мене теж Иваном звуть. Неправду кажуть у вас, що мы Иваны родства непомнящие. Когда материмся, то родственников часто вспоминаем, - с улыбкой пошутил писарь Коша.

 

- Я тоже вспоминал, когда князь к моей Марье приставал.

 

- Писменный, читать Иван вмиешь?

 

- Не знаю! Может, умею, однако некогда не пробавал.

 

- Значит валянок! – подытожил Глоба. - А це що за дивчина с тобой?

 

- Марья, моя жена!

 

- Звидкеля вы?

 

- Не понял! Что вы спросили?

 

- Откуда вы? – повторил свой вопрос писарь, поняв, что перед ними беженцы, которые плохо понимают их певучего юморного языка. Поэтому он в таких случаях старался больше употреблять русских слов и фраз, впрочем, так поступала вся казацкая старшина во главе с атаманом Коша, когда они говорили с московитами.

 

- Мы из-под Новгорода, с Борового.

 

- Ну и чего вы так здалеку драпалы сюда?

 

- Я был конюхом у хозяина, а жена моя Марья работала прислугой в барском доме. При старом хозяине жить было ничего – можно, а когда приехал новый, то стало невмоготу. Мало, что он обобрал всех до нитки, так и еще стал приставать к нашим девкам и женам, каждую ночь ему в постель, видите ли, подавай новую. Однажды он захотел снасильничать над Марьей. В ту ночь мы и бежали от него, прихватив из конюшни лучших его ездовых коней.

 

- Цикаво як це вам удалось? Поди у хозяина стража була из его прихлебателей.

 

- Была стража и зверь приказчик, но мы их обманули. Марья у меня женщина бедовая. Когда её привели в опочивальню, она не растерялась. Оставшись один на один с полуголым барином, она сначала хорошо двинула его ногой по яйцам, так что тот скрючился от боли, а потом вдобавок грохнула плешивого барина фарфоровой статуэткой какой-то безрукой голой женщины прямо по макушке. Тот надолго отключился, затем она через окно выпрыгнула ко мне, и мы вдвоем пробрались в конюшню. Там я отвязал двух шустрых рысаков, оседлал их, и мы, прихватив кое-какие харчи, ускакали из поместья. Покамест в имении барина разобрались, что к чему мы были уже далеко.

 

- Ну, молодцы вы, настоящие козаки! Я бы на твоем месте тому барину яйца бы оторвал вместе с его морковкой. - Попадись он мне, я бы так и сделал!

 

- А ты чув що небудь про запорижський секс?

 

- Нет, а что это?

 

- О, запорижський секс - то окрема розмова! Традицийний спосиб злягання для наших казокив це – льожа, по-пластунски, навпомацки в темряви, шукаючи партнерку по приметным бугоркам, лощинам и по специфическому запаху.

 

- По запаху, это круто! – смеясь, сказал новгородский беженец Иван.

 

- Так як же мени вас записать в талмуд прибивших в Сечь. Наверняка московиты пришлют запрос на счет вас, есть ли беглые такие в Сечи или нет?

 

- Как хотите, так и пишите!

 

- Тут надо поменять ваши прозвища, национальность и место з видкеля вы к нам прибулы. Запишем вас як Петро и Оксана Пивтора-Кожуха (у них на двоих из скудных вещей полтора кожуха как раз и было). Вы прибулы к нам з Билои Церквы. Национальность вашу з московитов, зминимо на чучмекив.

 

- А разве есть такая национальность? – спросил удивленно Иван, т.е. уже Петро Пивтора-Кожуха.

 

- Не знаю! Живуть ли на земли чучмеки, чи ни, то хай царыцини москали ломають над цим свои дурни головы, – смеясь ответил находчивый писарь.

 

Так Петро (Иван) и Оксана (Марья), стали запорожскими поселенцами и их с другими беженцами из Московии отправили жить и трудиться в зимник на речку Айдар, где они образовали свой небольшой хутор, давший начало построения нынешнего города Старобельска, который стал форпостом на границе Гуляй Поля с Великой Степью.

 

И таких переселенцев на вольные земли Сечи переселилось множество. По сохранившимся историческим документам, которые приведены ниже, можно судить об этом запорожском «великом» переселении народов: «Справка: З 1768 по 1774 рiк (год) втекло на Запорiжжя 3408 чоловіків i 1496 жiнок. А тiльки за 1775 рiк в складеному Чертковим "екстрактi" позначено втiкачiв - 5374 чол." Це становить 10% вiд всiх мешканцiв Вольностiв i половину всього Вiйська Запорозького. Люд, що йшов на Сiч перед її зруйнуванням, сiдав по зимiвниках, перебувши тутечки, вiн заводив власнi зимiвники, господарства, родини, укладав слободи. Сiромахам найкраще жилося в Сiчi... Там густо було голоти, там вона й право своє мала… Там у Січі козаки жили й годувалися вкупі (вместе). Голота скупчувалась по куріням в міжсезоння, коли в зимівниках не було попиту на додаткову робочу силу. Влітку ж більшість з голоти, шукаючи додаткового заробітку та харчування розходилась по зимівниках і наймались до роботи.» Этой голоте, сиромахам все же лучше жилось в Сечи, чем быть голодным и гнуть спину на помещиков, которые обращались с ними хуже, чем со скотиною. Результатом всех усилий атамана стало появление в Запорожской Сечи более 4 тысяч хуторов-зимовников и 45 крупных новых сел, в которых к 1775 г. проживало около 50 тысяч хлеборобов, скотников, пастухов и кузнецов.

 

Деятельность Петра Калнышевского и альтернативного ставленника императрицы Екатерины II, в Коше того периода навеки прославилась в народной поговорке: «Як був кошовим Лантух-лопух, то не було хлиба не тилькы для людей, а й для мух! А як став кошовим Калниш, то лежав у кожного на столи цилый книш».

 

В Запорожском Коше бытовала в то далекое от нас время, такая гумореска: Едет козак берегом речки, бачить (видит) - на мосту засмученный такий хлопец стоит, видно втопится собрался. Он спрашивает его: - Ти що робиш? - Топитися буду! - Та що ти таке кажеш! Згадай про жинку свою и дитей! Як вони житимуть без тебе? - Нема в мене ни жинки, ни детей! - Тоди згадай про своих батькив! - Нема в мене ни батька, ни неньки! - Тоди згадай про батька нашего Петра Калнышевского! - А це ще хто такий? - Як ти не знаешь нашего атамана! Тоди стрибай, синку, стрибай!..

 

Вот таким почетом славился кошевой атамана Петр Калнышевский, его тогда все знали и друзья и враги. Управлял атаман Запорожьем твердо и строго, с правительством императрицы и её эмиссарами старался ладить, разным «гультяям, лодырям и гайдамакам» потачки не давал; потому не пользовался популярностью среди них. Они в свою очередь подбивали козаков против него, предлагая уйти от московитов, и перейти под власть Порты, которые обещали казакам большие льготы. За высказывания и поведение своего атамана во время Колиивщины, некоторая часть запорожских казаков была не довольна его действиями. Это сказалось немедленно: когда Калнышевский на раде 26 января 1769 г. объявил о принятии им участия в предстоящей Русско-турецкой войне. В Сечи начались волнения среди части козаков, вспыхнули беспорядки, да такие, что Калнышевскому пришлось, переодевшись монахом, бежал в Кодак и вернулся лишь тогда, когда Сечь успокоилась. Так, что не все было гладко при правлении Петра Калнышевского, но он умело, можно сказать дипломатично решал спорные вопросы между казаками.

 

Петр Калнышевский, будучи довольно образованным человеком, тратя много сил и времени на военную, экономическую и продовольственную независимость и безопасность Коша, при этом находил средства и время на развитие образования в Сечи. Он понимал, что без грамотных, образованных молодых людей им не прожить в этом быстроменяющемся мире. Атаман с козаками повсеместно в старых и новых хуторах и селах строил, открывал новые школы, следил, чтобы они своевременно и в достаточном количестве обеспечивались всем необходимым для учебы детей: грамотными преподавателями, книгами и продуктами. Вся сфера казачьего образование по настоянию атамана финансировалось за счет «кошт (денег) Запорожского войска». При дележе прибылей от торговли и военной добычи часть средств казаками обязательно выделялась на школы.

 

Интересно было то, что в Запорожской Сечи принципы воспитания в школах были построены на современных демократических началах. В школах Коша телесные наказания были вообще недопустимы, запрещены. В Запорожских школах ценилось разъяснение и так называемое «самовільне каяття». Уже тогда в школах существовало «курінне управління» - аналог современного общежитского студенческого самоуправления. Для сравнения можно сказать, что в известной Англии, детей в то время нещадно били и наказывали в школах, за лень, нерадивость, непослушание и такая форма обучения существовала в «просвещенной» Англии довольно долгое время, почти до начала 20-го века.

 

Будучи сам весьма просвещенным человеком, любителем книг, знатоком и меценатом искусства, Петр Калнышевский неустанно заботился о развитии культуры и духовности. На его средства была построена церковь в Лохвице, деревянная церковь Св. Троицы в родном селе Пустовойтовке, деревянная церковь Св. Покровы в Ромнах, каменная церковь в Межигорском монастыре и Георгиевская церковь в Петриковке. Не жалел денег кошевой атаман и на церковные книги, утварь и одежду. Церкви в родном селе, где рос он и воспитывался, Петр Калнышевский подарил Евангелие, оправленное серебром и украшенное драгоценными камнями, на приобретение которого ушло 600 рублей. За эти деньги тогда в Сечи можно было купить 120 лошадей.

 

Невозможно не вспомнить и того, что казацкая песня, казацкие песни-сказы бандуристов, казацкая икона, казацкая сечевая архитектура, казацкие оборонительные сооружения, являются неоценимым достоянием украинской, всей многообразной славянской культуры. Казацкое влияние в то время на Украине было настолько велико, что иностранцы порой называли тогдашних малороссов-украинцев “козацкой нацией”. Таким образом, можно сказать, что эпоха казачества, как неординарная и яркая страница украинской, славянской истории, была вписана запорожскими козаками в общую мировую историю. И её некоторым «отдельно взятым придуркам в отдельно взятой стране» не вырубить из истории славян ни каким «цензурным топором».

 

Благодаря заботе о церковных делах, Петр Калнышевский оставил в памяти потомков не только свое доброе имя, но и реальный, цельный, светлый образ, запечатленный на иконе Сечевой Покровской церкви. Таковы вкратце итоги раннего атаманства Петра Калнышевского в Запорожской Сечи.

 

Ну, а сейчас мы с вами, друзья, перенесемся в годы предшествующие захвату и разрушению казачьей вольницы. Эти годы характерны русско-турецкой войной.

ЗАПОРОЖЦЫ В РУССКО-ТУРЕЦКОЙ ВОЙНЕ

 

Русско-турецкая война 1768-1774 годов была одной из серии войн России с Турцией за выход к Черному и Средиземному морям. К активным действиям на юге Россию подталкивали и интересы безопасности страны, и потребности дворянства, стремящегося получить богатейшие южные земли, и развивающиеся промышленность и торговля, диктовавшие необходимость выхода к черноморскому побережью. В 1768 году 25 сентября, как известно, началась эта обременительная для воюющих стран русско-турецкая война. Она началась после того, как в Константинополе турками был арестован посол России Обрезков. Поводом к началу русско-турецкой войны 1768-1774 гг. послужил также Балтский инцидент (по названию местечка Балту, где турки устроили погром православного населения, которое обратилось за помощью к русским войскам).

 

Повод поводом, однако, войны начинаются не сразу и не вдруг. В январе 1763 года тяжело заболел польский король Август III, и в предвидении его возможной кончины Екатерина II и Фридрих II обменялись письмами по поводу незавидного будущего (раздела) Польши. То же самое делали австрийцы и французы, противопоставляя австро-французскую коалицию русско-прусской и намериваясь посадить на польский трон своего протеже.

 

В Польше с новым ставленником России стало неспокойно, началось восстание Барских конфедератов против польского короля. В этой связи король польский Понятковский 26 марта 1768 года обратился к Екатерине с просьбой о военной помощи войсками. На подавление восстания весной 1768 года двинулись крупные силы русских войск под командованием генералов Апраксина, Кречетникова и Прозоровского.

 

13 июня войска генерала Кречетникова заняли после трехнедельной осады Бердичев, при этом в городе перестреляли не только множество восставших, но и мирных граждан. И как это всегда бывает в таких военных походах солдаты занялись мародерством, они разграбили богатейший католический монастырь Босых Кармелитов. Войска другого генерала Апраксина в конце июня взяли штурмом восставший Бар. Войска генерала Прозоровского двинулись на Львов и у местечка Броды нанесли восставшим конфедератам сокрушительное поражение, после чего войска трех генералов вошли в Великую Польшу и овладели Краковом.

 

Казаки в свою очередь с боем заняли Балту и Дубоссары, где положили множество турок и татар. Когда казацкий отряд приблизился к лагерю, басурманы с криками «Урусшайтан! Урусшайтан!» стали разбегаться. Впереди запорожцев скакал здоровенный казак, с развевающимся по ветру оселедцем, это был Нечипайзглузду. В правой руке у него была громадная сабля, а в левой руке он держал, размахивая над головой, «черную руку со скрюченными пальцами».

 

Дело в том, что среди татар и турок ходила легенда о непобедимом казацком предводителе, атамане Сирко, который не проиграл ни одного сражения с ними. Высоко поднятая сухая, крепкая и жилистая рука мертвого атамана была своеобразным знаменем казацкого войска, она наводила страх на суеверных противников. Об этой руке, так говорили запорожцы: «Где рука, там и удача». Из уст в уста передавалось из поколения в поколение легенда-сказ о том, что когда помирал кошевой Сирко, то он говорил запорожцам: «Кто из вас, хлопцы, будет поливать мою могилу на восходе солнца, тот будет знать столько, сколько и я… А как пойдет большая сила на нас, то пусть руку мою откопают и понесут вперед войска - неприятель сам себя погубит».

 

Конечно рука-рукой, но отвага и умение побеждать позволило казакам в этом походе захватить Балту и Дубоссары. В связи с тем, что русские войска вторглись на подконтрольную их территорию, турецкий султан Мустафа III в своем послании императрице потребовал, чтобы войска под российским командованием покинули границы султаната, убрались из Подолии, и даже из Польши.

 

Естественно такие условия не понравились Екатерине и потому были ею отвергнуты. После отказа уйти из захваченной территории 25 сентября Турция объявила войну России. Так столкнулись лбами две крупные державы, претендующие на спорные территории.

 

Находясь посреди враждующих сторон Запорожская Сечь не могла оставаться в стороне, ей надлежало выбрать: с кем дружить, а с кем воевать. При этом и султан, и императрица были заинтересованы в том, чтобы профессиональное запорожское войско выступило на их стороне.

 

В этой связи Петр Калнышевский собрал Раду, чтобы обсудить с полковниками и старшинами, как быть, что ответить агрессивной немке-императрице сидевшей на Русском престоле и амбициозному турецкому султану, тоже претенденту на их земли. - Друзи, козаки! – обратился атаман к товарищам по оружию с речью. – У меня два листа один от турок, а другой от московитов и оба с проханням статы на их сторону у вийни между ными. Яку сторону мы приймемо?

 

- Звистно атаман, пидемо з московитами проты турок! – первый высказался по этому поводу куренной атаман Головко.

 

- Що украинцю добре, те свини та басурманам - смерть! - Атаман! Московиты ж наши браты и христианской як и мы виры, тому краще взяты их сторону, - поддержал предложение куренного морской полковник Мандро.

 

- Любо казаки! Я теж за цю пропозицию, хоть не поважаю императрицю. Я голосую за войну на сторони московитов, - высказал свою мысль пехотный полковник Сидловский.

 

- Так то оно так, козаки, - издалека начал свою речь писарь Сечи - но я боюсь одного. Ну, розибьемо мы турок, поможем московитам у ций вийни, а що буде потим з намы. Бо императрыци нельза вирить, вона писля вийны с турками, може повернуты вийска проты нас.

 

Надо сказать, что писарь Сечи, в обязанности которого входила переписка с иностранными державами (это был своеобразный министр иностранных дел) знал закулисные интриги монархов. Сечь в то время вела интенсивную дипломатическую переписку со многими государствами. Поэтому кругозор у писаря был значительно шире, чем у многих казацких полковников и старшин. Он был сведущ по политическим интригам правителей многих государств, заинтересованных в сильном, профессиональном и бесстрашном запорожском войске. Запорожская Сечь в то суровое время была независимым островком среди алчных зарящихся на ее земли соседей. Она была своеобразным христианским форпостом, защищавшим не только Украину и Россию, но весь христианский мир от турецко-татарского владычества. В Запорожской Сечи сформировались, по сравнению с другими странами, демократические выборные органы власти. В частности законодательные, исполнительные органы власти, а также суд. Сечь была, в сущности, христианской казацкой демократической республикой, построенной на демократических началах. Это была по сути дела одна из первых демократических республик в тогдашней монархической Европе и Азии. Монархи боялись таких демократических начал, ревностно ненавидели выборность первого руководителя в Сечи, понимали, что такой пример заразителен для простых людей (отсюда бунты и восстания). Вместе с тем крупные русские и иностранные военачальники восхищались запорожскими козаками и всегда хотели иметь на своей стороне таких профессиональных, смелых, умелых и стойких солдат. Поэтому не удивительно, что в Сечи принимали послов из многих стран Европы и Азии. Это такие страны как Швеция, Австрия, Польша, Турция, Россия, Болгария, Молдавия и Крымское ханство. Запорожцы заключали договора и международные соглашения с этими странами, вели переговоры с иностранными посланниками и в соответствии с заключенными соглашениями выступали на той или иной стороне. К этому следует добавить, что многие казаки служили при дворах французских королей, австрийских императоров и других правителей Европы, включая Россию, и добивались там блестящей карьеры. Вот такая сложная политическая обстановка сложилась тогда в рассматриваемом нами регионе и ее хорошо знали два человека в Запорожской Сечи: - атаман и писарь Коша.

 

- Ну и що ты пропонуеш (предлагаешь)? – спросил писаря атаман.

 

- Ничого! Я тилькы высловыв (высказал) свою думку. Що буде потом?

 

- Суп с котом! – засмеявшись своей шутке, высказался по этому поводу обозный.

 

- Ничего тут смишного я не бачу! - ответил серьезно ему писарь. – Як бы мы писля вийны не попали в суп к московитам як ти нерозумни курчата.

 

- Що гадае (думает) по цему поводу атаман? - Спросил есаул, он всегда при голосовании держал сторону Петра Калнышевского, зная его большой политический опыт и авторитет в Коше.

 

Атаман на минуту задумался, а потом начал говорить: - Друзи, козаки! Я теж за те щоб статы на сторону братив хритиян из Московии. Цари – царями, а браты, христианский народ – братами. Турки наши давни вороги, мы их давно знаемо. Султан теж зарыться на наши земли. Однако, тут писар прав, нимчиня-императриця российска хитра як лысыця и що буде потим з нами, колы мы гуртом розибъемо турок, це невидомо. Вид неи можно ждаты усе що завгодно. Но тут, козаки, есть одна добра сторона, у нас есть можливисть пока йде вийна миж Московитами и Туретчиною, що нимкеня-императрыця не стане чиныты козни проты нас, союзников московитов. Мы тут выиграмо времья и Сичь може окрипнуть экономично и политично. Це в майбутнему нам допоможе у переговорах з императрицею. Тому цю пропозицию я ставлю на голосование…

 

При голосовании старшины казацкой воздержался один писарь, все остальные проголосовали за предложение атамана. Таким образом, атаман Коша Петр Калнышевский принял предложение императрицы Екатерины выступить на стороне России, и в связи с этим вынужден был подчиняться ее военачальникам, среди которых были, как умные полководцы, так и откровенные карьеристы, которых козаки обзывали «не злым тыхим словом – чучела царя Огородного».

 

В 1769 г. атаман Калнышевский с запорожским войском действовал совместно с армией графа Румянцева и отражал турецкие набеги на запорожские земли по реке Бугу. В 1770 году, состоя в отряде князя Прозоровского, он действовал с казаками между речками Бугом и Тилигулом, делая поиски под Очаковым и Хаджибеем. За эти успешные военные бои и походы атаман Петр Калнышевский получил в награду золотую медаль с портретом Екатерины.

 

Русско-турецкая война 1768—1774 гг. вызвала деятельное участие запорожцев на всех фронтах, где велись активные боевые действия против турок. О том, как лихо, со знанием дела сражались запорожцы с турками, свидетельствуют многочисленные рескрипты на имя атамана Запорожской Сечи Петра Калнышевского, наградами войску, равно как и письмами к кошевому русских главнокомандующих, важность которых засвидетельствовала Высочайшими указами сама императрица.

 

С князем Григорием Александровичем Потемкиным кошевой атаман Петр Иванович Калнышевский познакомился, когда с 17-ти тысячным запорожским войском в составе русских войск под командованием графа Разумовского и князя Прозоровского громил турок и их союзников крымских татар.

 

После одного из кровопролитных боев, когда козаки во всем своем блеске показали, как надо бить турок, к нему в полевой штаб пожаловал сам фаворит Екатерины князь Григорий Потемкин с князем Прозоровским.

 

Кошевой атаман встретил высоких гостей как принято среди славян с хлебом и солью при полном параде казачьего войска. Атаман со старшинами на красивом вышитом цветами рушнике преподнес дорогим гостям хлеб-соль.

 

Гости тронутый таким теплым приемом знаменитых на всю русскую армию казаков, с благодарностью приняли хлеб-соль.

 

Потемкин от имени гостей поблагодарил казаков, сказав при этом: - Петр Иванович, вы для нас как батько, спасибо за хлеб-соль. Потом он, обращаясь к казакам, покланявшись, поблагодарил их за верную службу, сказав, что императрица довольна ими и отметит их подвиги на поле брани высокими наградами.

 

Казаки по знаку атамана хором несколько раз прокричали: - Виват! Любо! Любо!..

 

Потом атаман пригласил высоких гостей в хату, сказав: - Ласкаво просим гости дорогие до нас у хату… Штаб атамана тогда размещался в небольшом хуторе, где под временные апартаменты атамана была преобразована пустующая хата местного богатея, бежавшего с татарами и турками.

 

Русские военачальники обсудили с казацкой старшиной во главе с кошевым атаманом планы предстоящей военной компании в тылу врага, и когда они пришли к полной договоренности о взаимодействии войск, атаман пригласил князей повечерять с ним (поужинать).

 

Поскольку гости нагрянули к нему в штаб как снег наголову, поэтому ничего этакого вкусненького дежурный по кухне казак Неешкаша не приготовил. С продуктами у них тогда было туго, шла война. Поэтому Неешкаша быстро приготовил то, что было у него в запасе из продуктов и то, что было, как говориться под рукой. А под рукой оказалась требуха от забитых быков.

 

Животных накануне разделали на мясо, лучшие куски по приказу атамана отдали для кормежки раненых казаков. Атаман и старшины не очень были привередливые к еде и могли срубать под горилку и сальце все что угодно, поэтому Неешкаша не очень беспокоился за старшин, их казацкие крепкие желудки всеядны, а вот гости это другое дело. Что жрут (простите - кушают) князья Неешкаша не знал, поэтому подал на стол им все, что на его взгляд было вкусным.

 

На столе гости, и хозяева увидели несколько пляшек горилки, нарезанное пластинами сало, домашняя копченная украинская колбаса, салаты из местной зелени, глечики с украинским наваристым борщом.

 

На правах гостеприимного хозяина, Петр Калнышевский широким жестом пригласил гостей за стол, сказав при этом на русском языке, которым владел в совершенстве: - Садитесь, гости дорогие, отведаем тем, чем нам Господь послал!

 

- О, я вижу Петр Иванович тут знаменитую казацкую горилку! Примем по сто капель этого божественного напитка вовнутрь! – предложил Потемкин.

 

- Извиняюсь, господа у нас казаков принято самим наливать полные чарки, бо мы обслугу такую как у вас не имеем, да она нам и не нужна. Таковы обычаи казаков, мы все делаем сами.

 

- Петр Иванович, мы чтим ваши обычаи, - сказал Потемкин, - разливая горилку, как простой казак, - я даже больше вам скажу, в нашей армии идет добрая слава о казаках, многие хотят записаться казаками, поэтому хочу сказать такой тост, разрешите господа!

 

- Да, конечно, говорите, Григорий Александрович, - поддержал его князь Прозоровский. - Господа, я хочу поднять этот бокал за Петра Калнышевского, кошевого атамана батька славного войска Запорожского…

 

Князь долго распинался о доблести казаков, в заключении, чтобы польстить казакам сказал на украинском суржике: - Предлагаю выпить за то: Щоб нам усим елось и пилось, и щоб хотилось и моглось! Козаки: Будьмо! – крикнул Потемкин…

 

За столом дружно прозвучало казацкое: Гей!

 

Атаман поддерживая тост князя, крикнул: Жиймо!

 

Все сидящие за столом ответили: Гей! Гей!

 

Атаман крикнул: Шануймося!

 

Все: Гей! Гей! Гей!

 

В заключение атаман сказал: Бо ми того варти!

 

Под такой хороший совместный тост гости, и хозяева выпили по чарке горилки, закусили, кто салом, кто колбасой с салатом. Атаман видя, что гости после выпитой крепкой горилки потянулись к еде, сказал Неешкаше: - Иван насыпай гостям борща!

 

- Во-во! Налей мне братец борщика, - попросил Потемкин казака.

 

Тот открыл горшки с борщом и деревянной ложкой - аполоником насыпал им в тарелки густого наваристого со свеклой борща. Хозяева и гости при этом еще выпили по чарке горилки и с аппетитом стали есть борщ, нахваливая его.

 

- Петр Иванович, что у тебя на второе будет? – спросил князь. - Жаркое! – ответил атаман и, повернувшись к Неешкаше, попросил того принести его.

 

Казак как говориться с пылу с жару принес здоровенную сковородку. На ней присыпанное зеленым лучком томилось хорошо поджаренное с тоненькой золотистой корочкой мясо необычной формы. Гости и хозяева, выпив еще по чарке горилки, с аппетитом накинулись на этот деликатес. Мясо было необычно вкусное, несколько упругое, похожее на дичь или мясо (феле) дикого кабана.

 

Когда гости наелись и напились до отвала, Потемкин, как знатный гурман полюбопытствовал у атамана, что за жаркое принесли им на второе. Я хочу порадовать императрицу хорошим блюдом, она любит вкусно приготовленное мясо.

 

Тот спросил у Неешкаши: - Иван, князь интересуется, что у нас было за жаркое, можешь поделиться с князем своим рецептом.

 

Неешкаша скромно помялся, он был польщен, что такие уважаемы гости, князья, высоко оценили его поварское искусство, и он простодушно выдал им свой секрет, сказав: - Ну, тут ничого особливого не надо! Берем воловьи (бычьи) яйца, разрезаем их, моим у води и на постном масли с лучком поджариваем до румяновои корочки. Уце и все!

 

- Казак, выходит, что мы с князем на второе съели бычьи яйца! – ужаснулся Прозоровский.

 

- Ну, да! Воловьи свижи яйца! – подтвердил казак.

 

- Боже мой! – князь Прозоровский прикрывая рот шелковым платочком, кинулся из хаты и, не выдержав, стал, блевать и рыгать прямо у крыльца.

 

За ним выбежал и князь Потемкин, который тоже стал рыгать в кусты у крыльца. Так они долго опорожняли свои желудки, а потом быстро простились с атаманом и уехали прочь из штаба Запорожских казаков.

 

Атаман, вызвав к себе незадачливого повара, сказал ему: - Неешкаша, для чого ты розповив князям про яйця. Ну, сказав бы що це мьяке бычье филе с задьньои частины! Ато сразу - яйця, та ще воловьи!

 

- Атаман, ну звидкеля (откуда) я знав, що князья не едять бычьи яйця. Мясо мы в лазарет раненым казака отдали, у мене остались одни яйця.

 

Атаман тут не выдержал сам, заржал от смеха как молодой жеребец, махнул рукой и сказал Неешкаши: - Ты, казаче, будь ласка не розповидай про цю прыгоду казакам, а то у них вид смиху шлунки полопаются.

 

- Добре, атаман! – ответил смущенный случившимся происшествием казак.

 

Однако об этой истории слух дошел не только до казаков, а до самой императрицы. По приезду князя во дворец, она в шутку, приглашая «светлейшего» на трапезу пошутила, сказав:

 

- Князь, казак мой яицкий, может заказать нам на ужин бычьи яйца! Я слышала, что ты спрашивал рецепт, чтобы меня угостить. Как они, вкусные?

 

Потемкин стушевался при этом и стал отнекиваться: - Ради бога, только не это!..

 

Милая милюшечка, Гришенька, мне и твоих яиц достаточно!.. И императрица, а за ней князь весело смеялись...

 

Этот злополучный случай может и отложил в подсознании двух влиятельных князей нехороший оттенок в их взаимоотношениях, но они тогда не подали виду, что обижаются на атамана, да и военная обстановка сложилась тогда такая, что было не для взаимных обид.

 

Приказы и просьбы к атаману Запорожского войска со стороны военачальников императрицы поступали самые разные от дельных до дурных и откровенно неприемлемых для козаков. В этой связи атаман Коша, выслушивая распоряжения или просьбы российской стороны, когда дело касалось святых правил Сечи, игнорировал эти порой несуразные их распоряжения.

 

Так, например, он не позволил поставить запорожских иеромонахов в зависимость от российских военных священников, сказав историческую фразу: «Нехрен лизты у наш монастыр зи своим талмудом!»

 

Так было, когда запорожцы захватили турецкую галеру с рабами неграми выходцами из Африки, которых использовали в качестве гребцов. Некоторые высокопоставленные царские сановники попросили продать им в прислуги экзотических «арапов». Но получили решительный ответ атамана, сказавший на этот счет: «… Тут (в Сечи) арапов (негров) нема, и тому найти неможно ни одного… хоть з коштами, хоть и без коштив (без денег) … Обычая в Сичи у нас тута нема такого, щоб продаваты людей як скотыну».

 

Естественно, что такая непримиримая позиция атамана Коша не нравилась отдельным князьям и графам. Они хотели купить у козаков экзотических негров в качестве модной тогдашней прислуги. Хотя имели уже у себя тысячи бесправных подневольных крепостных. До поры до времени эти графы и князья должны были терпеть отказы атамана, хотя при этом нашептывали императрице нехорошие вещи на счет него.

 

Откуда у козаков запорожцев появились негры ставшими вольными козаками Коша и хорошо воевавшие протии турок, мы сейчас об этом вам расскажем ниже:

 

Как то раз курьер от фельдмаршала Румянцева и генерал-майора Отто Вейсмана прибыл в Сечь на взмыленном коне, его в своей ставке принял сам атаман Петр Калнышевский. Курьер передал в руки атаману срочный пакет, в нем излагалась пропозиция фельдмаршала произвести разведку по тылам противника и на Черноморском побережье. Фельдмаршал опасался высадки крупного турецкого десанта. А «для заохочения казаков червонцами (рублями)» тем, кто пойдет, обещал помочь вооружением и наградить деньгами каждого, сколько их будет в этой военной экспедиции.

 

Российские генералы тогда часто бились вслепую и поэтому их армии несли значительные потери, как в живой силе, так и в потере вооружения. Не было у них хороших карт и русские военачальники не знали театра военных действий в районе Черного моря, Крымского полуострова и на Дунае. А это было, как вы понимаете, архиважно в любых боевых баталиях. Они хотели знать все о противнике на предполагаемом театре военных действий: их численности, оснащенности пушками, места дисклокации войск, какие это войска (пехота, кавалерия), кто их командир.

 

По случаю прибытия гонца, атаман Коша, срочно собрал на нараду (совет) полковников, среди них был пехотно-десантный полковник Яков Сидловский, морской полковник Иван Мандро, прозванный в Сечи «морским волком», и полковник Опанас Ковпак (далекий прапрадед… легендарного партизана Ковпака времен Второй мировой войны).

 

Калнышевский прочитал им лыст (письмо) фельдмаршала и попросил всех высказаться по поводу просьбы русского военачальника.

 

Первым взял слово Иван Мандро, он, обращаясь к атаману и товарищам по Кошу, сказал следующее: - Мы маемо (имеем) на сегодняшний день 25 морских чаек, из них пять новых. Для такого похода свободно можно буде выделить 10-12 чаек.

 

- Щож мы можемо с Ковпаком посадыты по 50 своих козаков з фальконетом (пушкой небольшого калибра) на каждый човен, - сказал Яков Сидловский, - хай обозный дасть нам провиант сухари, порох, пули и ядра.

 

Обозный в ответ сказал, що згоден (согласен) даты усе те, що просе полковник Сидловский. Но при этим он заметил, что запасов сухарей и пороха в Коше останется мало.

 

- Шо скаже разведка? – обратился атаман с вопросом к полковнику Ковпаку. Тот неспешно доложил, что козаки прибывшие недавно с разведки, сообщают, что турки ожидают прибытие галеры с новым пашой, на которой турки везут гроши для янычар и нукеров (денежное довольствие солдатам) и можно попытаться перехватить её в Чорном море.

 

Все присутствующие на совете оживились, услышав это важное известие.

 

А Яков Сидловский промолвил: - Атаман дозволь между дилом взять на абордаж цю жирну кишеню с грошмы. Все от такой пропозиции засмеялись.

 

Кошевой атаман молча выслушал полковников. Он, понимая, что отказать в просьбе русских от разведывательного похода казаков по тылам противника нельзя. Такой поход, это не легкая прогулка императрицы после обеда с фрейлинами по летнему саду, это военная опасная операция в тылу врага. Козакам предстоит трудное дело и далеко не простое. Многие козаки сложат свои головы в этом походе.

 

В тылу козакам придется драться с превосходящими силами противника. Не зря же говорят, что дома и стены помогают, а козаки там будут непрошенными гостями.

 

Выслушав всех, он сказал: - Командиром похода я предлагаю назначать Якова Сидловского, ему выделить 12 морских чаек с полным экипажем, провиантом и снаряжением. Выступаете, полковник через тыждень (неделю), подберите для похода нужных вам людей. Писарю отправить лыст (письмо) за моею подписью, що мы згодни (согласны) розвидаты силы противника у тылу, но нам треба гроши на починку човен, самовары, сухари и порох з его войсковых магазинов. Хай (пусть) нам усе це срочно шле. Подсчитай сам скильки усего треба на цю экспедицию, проси бильше - дадуть меньше…

 

По предложению атамана командиром похода по тылам турок запорожские старшины единодушно назначили «полковника пехотной команды» Якова Сидловского, «як людину заслужену і по цей частині відому».

 

- Добре атаман, я готов питы в цю экспедицию, - согласился Яков Сидловский, а потом спросил атамана, - а як на счет галеры с гришмы буты?

 

- Сам на мисти зи старшинамы решиш, атаковать, чи ни! Сам знаеш нам всегда нужны гроши и харчи хороши, – с усмешкой ответил Калнышевский. – Я прошу вас зараз лиш ободном, выйдя з видцеля (отсбюда) никому ничего не говорите о походе. Особливо своим жинкам, секретность полная.

 

- Понятное дело атаман! - согласились полковники. Хотя каждый из них знал, что их жинки клещами вопьются в них, стараясь узнать, куда собираются чоловики. Да это и понятно, они беспокоились о своих мужьях, ведь никому из них не хотелось испытать на себе вдовью горькую долю.

 

Так в Запорожской Сечи началась подготовка сечевиков к походу. Сохраняя секретность, куренные своим казакам не говорили, куда они собираются плыть и зачем. Отвечали на их вопросы уклончиво, что на этот раз экспедиция будет морская и пойдут в поход только «добри морськи знавци, та охочи козаки».

 

Некоторые из вас, друзья, могут спросить: - Почему Петр Калнышевский запросил прислать самовары и готовых сухарей с военных русских магазинов (так раньше назывались склады)?

 

Да по той простой причине, что там, где будут останавливаться козаки на отдых, разводить костры будет нельзя, чтобы враги не заметали их. А в изобретенных казацких военных самоварах огонь внутри самовара горит, поэтому его издалека не видно. В них козаки могут быстро и незаметно вскипятить воду, сварить на горячем пару в самоваре яйца и прочее. Горячий чай с сухарями и свекольным кусковым сахаром первое дело для козака, он быстро силы прибавляет. Всегда в суме у казака был брусочек сала. Надо упомянуть здесь, что каждый козак в запорожском войске был не только пехотинцем, всадником, пушкарем, а еще и моряком. Ведь Запорожское Войско делало походы по Черному морю против своих врагов – турок с давних пор. Такие походы на морских чайках для них были обычным делом.

 

Секретте, не секретте, а перед походом Сечь напоминала развороченный муравейник. Повсюду куда-то спешили казаки, чистили оружие и амуницию, готовили к отплытию чайки. Затем козаки гуртом дружно по смазанным жиром полозьям с берега спустили на воду свои длинные и приземистые морские чайки. Их борта были окрашены под цвет морской волны маслянистой краской. Это делалось козаками для того, чтобы морская вода отражалась, скрывала борта, что делало суда малозаметными, почти невидимыми в море. На спущенные в реку чайки загрузили провиант, ядра пушки и прочее. После чего уходящие в поход козаки попрощавшись с родными и близкими, взошли на борт. В одну лодку садилось по 50 казаков, каждый из которых имел саблю, два ружья, боеприпасы и продовольствие.

 

Батюшка Центральной Церкви освятил козаков, атаман пожелал им удачи в дороге, козаки перекрестились и малая флотилия чаек вереницей как утята за матушкой уткой поплыли по Днепру за головной чайкой полковника Якова Сидловского. Надо сказать, что таким путем запорожские козаки не раз и не два выходили в Черное море, где нападали на турецкие галеры и прибрежные города и поселки. Так что эта дорога была им хорошо знакома, да и их командир полковник Яков Сидловский не раз командовал такими морскими экспедициями.

 

По Днепру, по своей территории чайки проплыли без каких либо приключений, однако, впереди перед выходом в море они должны были пройти мимо двух мощнейших турецких крепостей, какими в то время были крепости Очаков и Кинбурн. Орудия этих крепостей могли запросто потопить все запорожские челны. Поэтому козаки при подходе к крепостям остановились в плавнях Днепра, где решили подождать ночи и в темноте попытаться проскользнуть мимо турецких сторожей. На всякий пожарный случай, Яков Сидловский распорядился отряду прикрытия во главе с Тараном незаметно выдвинуться к стенам крепости и если турки заметят в темноте чайки и начнут палить из пушек, то его отряд должен будет имитировать ложный штурм крепости, переключив внимание турок на себя.

 

Однако все обошлось, под вечер небо затянулось тучами, местами пошел дождь и чайки беспрепятственно прошли мимо крепостей. Под утро, подобрав отряд Тарана на взморье, козаки пошли морем, стараясь держаться поближе к берегу.

 

По просьбе фельдмаршала кошевой распорядился посадить на чайки писарей и рисовальщиков, чтобы произвести зарисовку местности, расположение прибрежных поселков, удобных бухт, зарисовать берега и изложить все это на бумаге.

 

Так козаки на челнах неспешно рисуя и записывая все то, что было сказано атаманом, добрались морем до Хаджи-бея и там, не очень далеко от этой морской крепости противника, причалили к пустынному берегу. Надо сказать, что козаки по прошлым походам хорошо знали эти места и не раз останавливались здесь на некоторое время, чтобы переждать непогоду или еще по какой-либо причине. Таких скрытых, удобных стоянок на берегу Черного моря у казаков было несколько, они были и вблизи Кафы (Феодосии), Козлова (Евпатории) и в других местах.

 

Замаскировав свои чайки, отряд Якова Сидловского там простоял несколько дней, ожидая прибытия посланных на разведку лазутчиков. Их переодетых дервишами ранее высадили на берег в этом месте. Надо заметить, что разведка Коша была важнейшим, первостатейным делом, которому атаман уделял особое внимание. У запорожцев в тылу османов под видом, дервишей, купцов, уличных продавцов, менял работали профессиональные разведчики.

 

И когда к лазутчикам работавшим в тылу врага из Сечи приходили за информацией козаки, то никакого условно знака или кодовых фраз, типа: - Продается у вас славянский шкаф с турецкими финтифлюшками, говорить им было не надо.

 

Гладко бритая голова и длинный чуб-хохолок (оселедец) были характерной и оригинальной приметой любого запорожского казака. Поэтому на встрече (явке) козак просто снимал с себя чалму и по казацкому бритому черепу и характерному оселедцу «свой» всегда узнавал «своего».

 

Посланный дервишем в прибрежный турецкий город запорожец, прозванный Янетурокякозак, посетил расположенную вблизи порта лавку менялы Назаряна, давно работавшего в тылу на козаков.

 

Когда они остались одни, козак снял прикрывавшую лысую голову чалму и, шутя, сказал: - Привет лысому от черта лысого! - Здорово Янетурокякозак, можеш свою лысу бошку не показывать, сидай чай будемо питы! За чаем от менялы козак узнал, что со дня надень здесь ожидают прибытие галеры нового паши с большими грошмы из Туретчины. Уси тут в порту тилькы о ций подии и галдят.

 

Услышав это, Янетурокякозак заспешил с этой важной вестью к полковнику. Что-что, но если где-то светят козакам большие гроши и харчи хороши, то козаки тут как тут. Шутя, по этому поводу они говорили: «Кто с грошмы к нам попадет, тот без штанив останется».

 

Полковник, выслушав донесение козака, собрал на нараду (совет) старшин, где они сообща решили выйти навстречу турецким кораблям и атаковать их. При этом часть козаков с двумя чайками оставить у берега, чтобы те подобрали лазутчиков, посланных ранее в разведку по тылам противника и не вернувшихся еще с задания.

 

Атаману коша Петру Калнышевскому нужны были данные разведки козаков, чтобы передать их фельдмаршалу.

 

Разделившись, десять лучших чаек во главе с полковником Сидловским вышли в открытое море, чтобы попытаться перехватить турецкие галеры. Сообщение менялы Назаряна оказалось верным, под вечер они увидели на горизонте плывущие две турецкие галеры, одна из которых шла под вымпелом самого капудан-паши Раджаба.

 

Его флот когда-то сильно потрепал флотилию запорожских чаек. И вот теперь судьба вновь свела их на поле брани. Только на этот раз уверенный в своей непобедимости Раджаба шел под своим адмиральским флагом всего с двумя кораблями (остальные турецкие корабли уже стояли у Очакова, поджидая его), а казацких чаек было десять, две из которых могли погружаться и плыть в подводном положении.

 

Однако по численности экипажей (янычар и козаков) силы были равны. Эти две подводные чайки должны были по замыслу Якова Сидловского незаметно подплыть к адмиральскому кораблю. Козаки с этих чаек должны с помощью крюков и веревочных лестниц влезть на борт турецкого флагмана и захватить плацдарм на корабле для последующих успешных действий других чаек.

 

У вас, друзья, может возникнуть вопрос: - Что за две подводные чайки были у запорожцев и как они устроены? Выглядела подводная чайка казаков примитивно просто. У нее было двойное дно с балластом на нижнем дне в виде морского песка и гальки. Удлиненный корпус ее снаружи и внутри был обшит толстыми воловьими шкурами, что обеспечивало герметичность чаек. Над палубой возвышалась шахта, где находился командир с рулевым. Шахта обеспечивали поступление воздуха к экипажу при плавании в надводном и полупогруженном положении. Движение лодки осуществлялось двадцатью парами весел, герметизированных в местах прохода сквозь корпус челна кожаными манжетами, хорошо смазанные жиром (смальцем). Для лучшего скольжения подводный корпус чайки был тоже смазан смальцем. Дно было снабжено двумя створками. Когда возникала необходимость всплытия, створки откидывались, и балласт (песок с гравием) высыпался в море, и чайка быстро всплывала на поверхность.

 

Встретив в море турецкие галеры, на борту одной из них турки везли приличные гроши, козаки не сдрейфили, а воодушевленные хорошим кушем, первые атаковали корабли турок, применив излюбленную морскую тактику, которая носила гуморное название ««крутить веремию» («веремия» в переводе означает - кутерьма). Эта тактика боевых действий на море против турецкого флота была разработана еще их дедами и давала хорошие результаты. В отличие от турецких тяжелых, неповоротливых галер, чайки козаков были, как уже здесь упоминалось, малозаметны среди морских волн, быстроходней и сильнее в огневом плане особенно в ближнем бою.

 

Надо заметить, что флот графа Орлова в Чесменском сражении потопил запертый в бухте турецкий флот, используя именно эту тактику козаков, нападая небольшими судами на малоподвижные большие турецкие корабли. Их юркие брандера вплотную подплывали к бортам турецких кораблей и забрасывали их зажигательными бомбами. (Справка, В ночь с 25 на 26 июня 1770 года в Чесменской бухте Эгейского моря у побережья Малой Азии. Флот графа Орлова в результате сильного артиллерийского огня и атаки брандеров уничтожил весь турецкий флот. Потери турков составили 15 линейных, 70 других кораблей и 10 тысяч человек).

 

Упомянутое выше преимущество чаек позволяло козакам быстро настигать турецкие галеры и внезапно атаковать их. При этом, атакуя, они применяли различные заморочки в виде «больших и малых шутих», «боевых ульев», «греческого огня» и прочих своих хитроумных устройств.

 

Некоторые из вас, друзья, могут спросить, что за «боевые улья» применяли козаки, нападая на турецкие корабли? Поясним всем любознательным, что это за штука «боевые улья» козаков. Дело в том, что любимым занятием постаревших козаков, отошедших от военных дел, было занятие пчеловодством. Это дело они считали наиболее благородным занятием. Известный в Сечи пасечник старый Сивоконь был наиболее знатным в Запорожье пчеловодом, он утверждал, что труженица пчела – это божья букашка, следовательно, пасечник – «угодный Богу человек». Это поверье широко разошлось по заимкам, хуторам и селам Сечи. Поэтому многие сечевики, прошедшие через кровавые сечи, в конце жизни или при ранении шли часто спасать душу не в монастырь, а на пасеку, став угодным Богу казаком.

 

Однажды Сивоконь выйдя на пасеку, увидел, что из одного улья вылетел вновь образовавшийся рой пчел с новой маткой. Рой прицепился за ветку у плетня, на котором сушились перевернутые верх дном глиняные горки. Чтобы рой дальше не улетел, дед быстро сообразил, как его поймать, он схватил самый большой глиняный «глечик» (горшок) висевший на плетне и поймал в него новый рой. Чтобы пчелы не улетели, он закрыл горлышко глечика папахой и оставил его на столе в летней кухне.

 

Тут на беду свою нагрянули к деду, непрошенные гости – лазутчики степняки. Они рассчитывали бесплатно подкрепиться у деда. Один из них увидев на столе горшок накрытый шапкой, подумал, что там молоко. Недолго думая и не спросив деда, он снял с кувшина папаху и, перевернув кувшин вверх дном, поднес край глечика к губам. Оттуда ему на лицо (губы, нос, щеки) вывалился рой озлобленных пчел. Степняк пытался сбить, сбросить их с лица руками. Эти махающие действия руками ожесточили пчел, и они злобно налетели на всех степняков и отделали их так, что через минуту их было не узнать. Узкоглазые их глаза заплыли от укусов пчел совсем, а лицо, что попа стали почти одинаковыми. Рой пчел так отделали непрошенных гостей, что те бежали до самой границы без оглядки.

 

После этого случая они никогда больше к деду за молоком не заглядывали. Так родилось это чисто казацкое боевое оружие – «боевые улья». Дед Сивоконь при первой же встрече на базаре, где торговал медом и воском рассказал об этом случае обозному. Тот в свою очередь атаману.

 

С тех пор в гончарных мастерских Сечи стали готовить корпуса для нового вида оружия, а пчеловоды наполняли их живой «горючей» смесью, закрывали их сетчатой крышкой, чтобы пчелы могли дышать. При этом чтобы пчелы были злее, подсыпали в «глечики» перца и кормили их специальным сиропом.

 

Однако давайте продолжим наше повествование о морском бое сечевиков с турками. Встретив в море турецкие галеры чайки полковника Якова Сидловского незаметно, пользуясь плохой видимостью на море, приблизившись к противнику, поочередно начали «шарпать» их, стрелять из ружей и пушек, забрасывая галеры «зажигательными снарядами», «большими шутихами» и «боевыми ульями».

 

Укус или назойливое и длительное жужжание одного шмеля сильно пугает и раздражает любого человека. Поэтому такая «шмелиная шарпающая» тактика и на суше, и на море приносила свои плоды запорожцам. Следуя этой тактике, запорожцы внезапно приближалась на своих казацких «чайках» к турецкой галере или кораблю.

 

Следовал залп из фальконета и ружей казаков, который был крайне неприятен для турок, отвлекая их от управления кораблем и заставляя прятаться за бортами. Лодка казаков тут же исчезала.

 

Турки немного успокаивались, думая, что казаки отстали от них, однако через некоторое время с противоположного борта появлялась другая «чайка». Запорожцы давали залп и снова уплывали за горизонт. Следующая лодка подбиралась с кормы, и так это «шарпанье» продолжалось долго.

 

Предпринятая козаками «шарпающая» тактика, когда на турецкие галеры поочередно и внезапно нападали казацкие чайки, стреляя из носовых малых пушек и метательными устройствами, забрасывая на борт турецких галер горшки «с греческим огнем» и «боевые улья», очень была неприятна для противника. И эта кутерьма продолжалось очень долго, турки не знали что делать. Забросав галеры зажигательными снарядами, шутихами и боевыми ульями, чайки козаков быстро уходили за пределы огня пушек противника. На галерах начались пожары.

 

Турки метались по палубе, пытаясь потушить пламя, «большие шутихи» громко стреляли, пугая, турок, а горшки с пчелами («боевые ульи») разбившись о палубу, выпускали рой озверелых пчел. Выпущенные на свободу пчелы больно жалили бегавших по палубе янычар.

 

Раджаба руководивший действиями янычар, орал на подчиненных с капитанского мостика, материл их за то, что они боятся поднимать «гостинцы» казаков и сбрасывать их в море. Он не понимал, что мешает янычарам подбежать к бомбе и выбросить ее за борт. И почему они как божевильные (ненормальные) бегут от них, крича и махая руками и своими кривыми саблями. Тогда он сам спустился с мостика, чтобы своим примером показать, как надо поступать в подобных случаях. По пути к «бомбе» Раджаба зарубил в панике бежавшего янычара и бросился вместо него к этому на первый взгляд безобидному горшку - «боевому пчелиному улью».

 

Когда вспотевший от напряжения капудан-паша одетый во все пестрое (надо заметить, что для пчел это был раздражающий фактор) наклонился над хитроумным «глечиком» то немедленно был атакован пчелами. Первая пчела впилась ему в правое веко, вторая в щеку, третья ужалила в нос, часть пчел залетела под полы его пестрого халата и начали жалить прямо через нательное белье. Раджаба завизжал от боли и паническом страхе кинулся прочь от горшка с пчелами. Однако этого мало ему помогло пчелы по его характерному потному запаху и пестрому восточному халату находили его и жалили, жалили. На помощь капудан-паше бросились верные слуги, которые накрыли сверху его другим халатом. Это немного помогло от нападения на него новых пчел, но залетевшие под его просторные одежды пчелы, ползая по телу, продолжали жалить. Когда последняя пчела пустила свою последнюю жало-торпеду в попу высокочтимого капудан-паши, он, завыв от боли, скрылся к себе в каюту.

 

Отбиться от озверевших пчел махая саблями было бесполезным занятием. В результате такой атаки лица покусанных янычар выглядели как большие надутые спермой воловьи яйца. А у узкоглазых янычар набранных из восточных районов Азии вообще лицо заплывало от укусов диких разъяренных пчел и они ничего не видели. Не успевали турки отойти от первого нападения, как тут опять внезапно у борта турецкого корабля появлялась очередные чайки, и все повторялось вновь и вновь. После одной из атак на второй галере вспыхнул сильный пожар, вскоре корабль взорвался, видно в трюмах его везли порох и боеприпасы.

 

Чайки управляемые козаками теперь основной огонь перенесли на оставшийся головной турецкий корабль. Они его «задолбили» своими жалящими неожиданными наскоками. После того, как турки окончательно были сбиты с толку, деморализованы, у кормы турецкого флагмана внезапно прямо из воды появились две подводные чайки. Из них выскочили, как черти из табакерки, лысые с клоком черных волос посредине черепа страшные на вид полуголые размалеванные черными полосами козаки. Забросив абордажные крючья и лестницы, они стремглав взобрались на корму турецкого корабля и стали палить из самопалов и ружей по набегающим янычарам.

 

Такая казацкая тактика морского боя базировалась на бесшабашной храбрости, смелости и сообразительности козаков. Корма флагманского корабля вскоре была захвачена козаками полностью, они стали теснить янычар к середине галеры. В этот момент с правого и левого бортов турецкой галеры появились остальные надводные чайки, которые таким же «макаром» пошли на абордаж турецкого корабля. Началась рукопашная схватка не только у кормы, но и у бортов.

 

Как известно в рукопашном бою, исход его решали всегда удаль, натиск, ловкость и смелость. Запорожцы были в этом плане как все профессионалы на высоте. Исход такой «ломовой» схватки на борту турецкого корабля, определяло всё и боевой настрой козаков, и умелое обращение с различным оружием: саблями и боевыми молотками - «клепами» и «резвыми» палашами, и тяжелыми секирами, и острыми, как бритва ножами и кинжалами, в дело шли также кулаки, удары ногами и даже головой.

 

Всему этому казацкому «джентльменскому» набору, «ломая» и «кроша» врага, находилась на турецком корабле работа. Как говорили козаки: - За косы руками, а в бока и ребра кулаками.

 

В кровавой свалке трудно бывало отличить своих от чужих. Поэтому казаки выкрикивали время от времени условный свой боевой клич. Старшой кричал: - Будьмо!

 

В ответ слышалось казацкое: - Гей! Гей! Это очень бодрило нападающих козаков, они как бы чувствовали плечо товарища рядом и бились с еще большим лихим безудержным энтузиазмом.

 

Сеча на корабле была закончена, когда Нечипайзглузду на капитанском мостике проломил длинным обломком перекладины сломанной мачты голову турецкого предводителя капудан-паша Раджаба.

 

Крикнув при этом своим громовым голосом казакам историческую записанную писарем в казацкий талмуд фразу: - Капут паше! Жаба цицьку (сиську) ему дала!

 

Спустя несколько веков в Великую Отечественную войну подобный клич повторился только в новой импровизации: - Гитлер капут!

 

Захватив флагманский турецкий корабль, козаки освободили прикованных к веслам негров, забрали сундуки с грошмы (с деньгами), обчистили все и вся, погрузились на свои чайки и покинули охваченный огнем корабль. Раненых товарищей, среди которых был и полковник Яков Сидловский казаки захватили с собой, а погибших казаков похоронили в братской могиле на пустынном Крымском берегу.

 

Прибыв прежним маршрутом в Сечь, козаки доложили кошевому атаману Петру Калнышевскому о походе, передали зарисовки и донесения разведки, которые потом им были отправлены московитам, а гроши поделили по существующей в Коше традиции.

 

Осмотрев «арапов» прибывших с козаками, он велел наиболее сильных и здоровых желающих воевать с прежними их хозяевами турками оставить в Коше. Так в Сечи оказались «арапы», которых атаман сделал свободными людьми и по их желанию часть принял в Сечь, а часть измочаленных рабством людей расселил по заимкам, селам и хуторам, где они свободно трудились наравне с другими сельчанами. Вот на этих «арапов» и позарились вельможи окружавшие императрицу. Им захотелось иметь как у царя Петра 1 своего «арапа», чтобы «повыпендриваться» и удивлять таких же, как они самодовольных жирующих вельмож. Атаман Коша Петр Калнышевский не поступился традициями и обычаями вольного казачеств и решительно отказал им в этой нечеловеческой просьбе. Этот и другие «прегрешения» Петра Калнышевского были в последствии вписаны в вину опальному атаману.

 

Но это было потом, а сейчас запорожцев забросали просьбами-приказами сделать то-то, выделить козаков для укрепления таких-то частей, разведать еще и еще раз тылы противника, дать проводников, лоцманов и прочее. Примеров таких привести можно множество. Козаки при этом несли большие потери в куренях.

 

Пока козаки были нужны, Екатерина писала в адрес атамана Коша Петра Калнышевского благодарные, хвалебные письма. В одном из таких писем говорилось:

 

«Государь мой Петр Иванович! Имею честь уведомить вас, государь мой высочайшее Ее Императорского величества повеление, чтобы будущей весны при первой подходящей возможности направить таким же способом, как и тот год, было, на челнах в Черное море к Дунаю из Запорожского войска казаков, если возможно две тысячи человек. Если же по каким-либо обстоятельствам такого количества отправить не удастся, то, по крайней мере, не меньше тысячи человек по приезде на Дунай прибыли бы к адмиралу Нолису...»

 

Далее в письме указывает, что императрица выделила на снаряжение новой Дунайской казацкой запорожской флотилии, починку чаек, постройку новых, закупки и жалование — 10.000 рублей. Итак, запорожцы вновь должны были совершить беспримерный по своей трудности и опасностям морской поход. Иного пути у кошевого не было, отказаться организации такого похода он не мог.

 

На старшинской раде куренные приняли решение: начать формирование экипажей, а припас запросить у главнокомандующего князя Долгорукого. Тут же кошевой вызвал писаря и продиктовал письмо: он просил у князя 40 фальконетов, ржаных сухарей из расчета на 2.000 казаков на два месяца, а также разного огневого припаса и малых ядер.

 

После того как ответным письмом князь Долгорукий подтвердил, что казаки могут получить все из военных магазинов, 17 апреля 1772 года Петр Калнышевский вновь собрал куренных и полковников. Надо было обсудить два вопроса: как распределить присланные деньги и назначить командира взамен умершего от ран в предыдущей экспедиции полковника Якова Сидловского.

 

Старшинская рада решила: командиром морского похода назначить сподвижника Сидловского - полковника Мандро, командиром отряда прикрытия — полковника Ладо. Через четыре дня чайки Ладо отошли от пристани. Они должны были скрытно проплыть по Днепру, незаметно пройти по краю Днепровского лимана, высадиться у Кинбурна и ждать подхода полковника Мандро.

 

Если же запорожцы «сцепятся» с турками, то полковник Ладо должен был вступить в отвлекающий бой, чтобы чайки Мандро без «перешкод» вышли в Черное море…

 

Мы не станем описывать все перипетии этого тяжелого похода, когда шторм разбросал челны и потопил часть казацких чаек, и сколько их погибло в схватках с янычарами, отметим только, что за эту кампанию Екатерина отослала на Запорожскую Сечь четыре больших именных медали. Золотые медали предназначались Петру Калнышевскому, Опанасу Ковпаку, Ивану Мандро. Четвертая медаль, предназначавшаяся полковнику Сидловскому, вручена не была, так как он скончался от полученных в походе ран.

 

В сентябре 1771 года по Высочайшему представлению императрицы Екатерины II Государственный совет для поощрения казаков постановил отчеканить 1.000 серебряных медалей с надписью «За оказанные в войске заслуги, 1771».

 

Запорожцы получили личную благодарность императрицы, она звучала в переводе на современный язык так: «Божею милостью Мы, Екатерина Вторая, императрица и самодержица всероссийская и прочая и прочая. Нашего императорского величества Низового Войска Запорожского кошевому атаману и всему войску Запорожскому Наше, императорского величества, милостивое слово. Предводитель Второй нашей армии генерал-аншеф князь Долгорукий донесениями своими засвидетельствовал Нам, что за всю минулую кампанию подданным Нашим низовым Войском Запорожским во всех местах, где оно за распоряжениями было и действовало, положенная служба исполнялась с ревностью и наибольшим старанием. Мы, всегда, будучи высокой мысли про подчиненное Нам и к службы Нашей старания Низового Войска Запорожского, с таким большим удовольствием принимаем это подтверждение, которое совпало с Нашими такими надеждами, и поскольку есть возможность проявить этому мужественному и исполненному ревности к вере и отчизне войску монарше Наше благодоление за свершенные им подвиги, основанные и исполненные верной преданности и благочестии. Таким образом всемилостиво Мы, похваляючи Нашею императорскою грамотою указанное Низовое Войско Запорожское, полностью уверены, продолжать свою службу оно будет, к Нам и Нашей империи верно, старательно и мужественно дальше, как в этой против врага креста Господнего войне, пока мира твердого и полезного не достигнем, так и повсевременно, для чего если вжито может и всегда с точностью за этими повелениями чиниться должно, которые от Нас и Нашим высочайшим именем от начальников, доверия Нашего удостоенных, получаются. Этим часом и монарша Наша милость и благосклонность до этого Нашего подданного войска не только продолжаться, а и по мере проявления им послуг, усиливаться будут. Остаемся Мы ныне к вам кошового атамана и всего войска, добродетельны и благосклонны. Дано в Санкт-Петербурге, февраля 22 дня 1772 года. Оригинально собственно Ее Императорского Величества рукою подписано так. Екатерина».

 

* * *

 

Крым в те года, да и сейчас был для России и лакомым кусочком и одновременно головной болью. Крымское ханство было своеобразным форпостом Высокой Порты на северном побережье Черного моря. После официальной церемонии атаман пригласил князя к себе. Князь передал атаману грамоту императрицы, в которой Екатерина под диктовку своего фаворита отписала пропозицию оказать помощь войскам князя Долгорукова по захвату Крыма, направив к нему полковника Опанаса Ковпака с козаками

 

Этого полковника Екатерина вместе с Потемкиным приметила, когда он был вместе кошевым атаманом на её коронации.

 

Дорога на Сечь от Петербурга занимала тогда около месяца, и посланная в начале февраля 1771 года грамота была привезена Петру Калнышевскому только 2 марта. Кошевой созвал казацкую старшину и, ознакомив с повелением императрицы, попросил высказываться по сути дела. Присутствующие, зная орельского полковника Ковпака, не высказали никаких претензий, и кошевой атаман приказал «скликати загальну війскову раду».

 

Довбыши забили в литавры, и вскоре около сичевой церкви Покрова собрались запорожцы. Выслушав грамоту императрицы, запорожцы решили утвердить орельского полковника Ковпака командиром, а от каждого куреня дать по 14 «охочих казаков» (добровольцев). Поход был достаточно материально обеспечен, а командир российского передового корпуса князь Василий Долгоруков, в который направлялись запорожцы, получил лично от императрицы указание снабдить разведгруппу боеприпасами и малокалиберной артиллерией (фальконетами).

 

Полковник Опанас Ковпак с отрядом казаков прибыл в ставку князя Василия Долгорукова в середине мая 1771 года и сразу они были направлены вперед русского войска к Перекопу, чтобы разведать силы противника. Запорожцы шли быстро компактной войсковой группой по Дикой степи, коней меняя каждый час. Эта дорога была им хорошо знакома, по ней они ходили не раз и не два. В центре традиционно двигался обоз, на дворе стояла тихая украинская ночь, пели сверчки, в небе светила полная луна, в такую ночь хотелось петь казакам.

 

Тут кому-то колесо наехало на ногу. Тот заорал что было мочи: - Нога-а!.. Козаки услышав это, с гумором подхватили, как им показалось песню, запев: - Эх, нога, нога! Ты моя нога, Ты отколь идеш, Ты куда спишыш…

 

Потом когда они разобрались, хорошо посмеялись над незадачливым молодым казаком, которому придавило колесом пальцы левой ноги.

 

Впереди и с боков обоза шли степью тройные казачьи дозоры. Это была обычная тактика сечевиков, чтобы противник к ним не смог бы подобраться внезапно. Шли они знакомой не раз хоженой дорогою, как шли ранее «на божий промысел» их деды и прадеды. Провести громадное российское войско через Дикое поле да еще в июне удавалось немногим. Достаточно вспомнить поход на Киев - князя Василия Голицына. Когда московское войско, перейдя реку Конку, вошло в Дикое поле, стрельцы и немецкие наемники увидели только выжженную горелую степь. Пыль, перемешанная с пеплом, стеной стояла в плотном знойном мареве. Идти вперед было невозможно, и, пройдя за три дня меньше двенадцати километров, князь Голицын собрал военный совет, на котором было решено отходить. Вышеупомянутое сказано для того, чтобы была понятна тяжелая и почетная миссия, которую императрица возложила на орельского полковника Опанаса Ковпака. Именно от перехода Дикого поля и неожиданного для противника прибытия российских войск к Перекопу и Сивашу зависел успешный результат этой военной кампании.

 

Полковник Опанас Ковпак с казаками, как было условлено с князем, оторвался от основных русских войск на один дневной переход, чтобы разведать, а при встрече с татарами сбить их с толку своим маневром. 21 мая запорожцы подошли к устью реки Белозерка и оттуда направились далее на речку Каирку. Спрятав на берегу реки под прикрытием двух сотен казаков обоз, полковник Опанас Ковпак с остальными казаками двинулся глубже в тыл противника. Перед ним была поставлена задача выяснить, где находятся главные силы крымского хана, сколько их, взять языка и по возможности выяснить вражеские замыслы. Чтобы потом облегчить задачу русским войсками по взятию Перекопа. Почти бесшумно, низко пригнувшись к шеям коней, запорожцы продвигались по густо растущей здесь траве, чтобы разыскать и пленить языка. Но тщетно: следов противника Ковпак не нашел, хотя за две недели обыскал почти все Дикое поле.

 

Так он и доложил генералу Прозоровскому: путь к Перекопу открыт, - добавив при этом, что колодцы с водой целы, не порушены и травы для выпаса коней и быков на привалах будет достаточно. Таким образом, первую часть своей задачи полковник Опанас Ковпак решил: козаки без потерь привели русское войско к стенам крепости Перекоп.

 

Князья Прозоровский, а за ним и Долгорукий подошли к Перекопу во второй половине дня 11 июня, где их ожидали казаки полковника Опанаса Ковпака. Крепость Перекоп была довольно грозным бастионом, с толстыми высокими каменными стенами и крепостным рвом значительной глубины.

 

Осмотрев крепость, князь Прозоровский попросил казацкого полковника разведать подступы к крепости и измерить глубину рва, через который войскам необходимо было перейти, чтобы добраться до стен крепости.

 

Полковник Опанас Ковпак послал ночью казаков-пластунов с есаулом Кобелякой на разведку, Козаки незамечено для противника спустились в ров и измерили его глубину, она оказалась значительной, глубиной в шесть сажен (около 13 метров).

 

Видя такое дело, князь Прозоровский собрал старших офицеров, чтобы осудить план операции по взятию этой крепости. Когда офицеры высказали свае мнение по штурму крепости, присутствующий на совещании орельский полковник Ковпак удивил всех тем, что предложил не лезть на рожен сходу на стены крепости, погубив при этом половину своих солдат, а взять её сначала в кольцо, отрезав подвоз воды, боеприпасов и питания гарнизону крепости.

 

Князь одобрил план полковника, войска обошли крепость, отрезали ее со всех сторон, прекратили поставки с тыла боеприпасов и продовольствия, и она перестала выполнять свои функции передового форпоста, закрывавшего путь на Крымский полуостров.

 

Запорожцы двинулись знакомой дорогой на Сиваш, а главный корпус Долгорукого в ночь с 13 на 14 июня атаковал Перекоп не в лоб как предлагали некоторые офицеры, а с тыла, со стороны моря.

Тем временем разведгруппа орельского полковника Ковпака за Сивашем столкнулась с конным отрядом неприятеля в 300 сабель. Татарская конница, не выдержав удара, отступила, оставив в руках запорожцев пленных, от которых казаки узнали, что этот передовой отряд был авангардом ханского войска в 30 тыс. сабель, которые спешили на помощь осажденному Перекопу.

 

Хан собирался ударить со стороны моря в разрез между восками Прозоровским и Долгоруковым, таким образом отрезать авангард Прозоровского и сбросить его в Сиваш. Это было вполне выполнимая задача, так как силы противников по численности были равны.

 

Но на пути хана встали запорожцы, которые смогли задержать его авангард, потрепать его, а главное - сообщить Долгорукому о подходе главных сил хана к крепости Перекоп. Князь Василий Долгоруков, узнав от казаков об этом, приказал трубить тревогу. Запели трубы и рожки, затрещали барабаны, и когда показалась орда, главный корпус русских войск, перестроившись, был уже полностью готов во всеоружии встретить врага.

 

Русские войска по совету полковника Опанаса Ковпака были построены по запорожскому образцу. Войска образовали собой подкову (полукруг), вогнутой стороной к противнику. Впереди встала наиболее боеспособная пехота, прикрыв собой большую орудийную батарею, а на флангах - драгуны и за ними пехота.

 

Увидев запорожцев и донских казаков и предполагая, что это авангард наступающих царских войск, хан решил опрокинуть вражеский отряд и, ворвавшись на хвосту казаков в расположение русских войск, расчленить их, разгромить их разделенные части и тем самым деблокировать Перекоп. Разогнавшись в галоп, орда лихо помчалась якобы убегавшими от нее за казаками и, казалось, стала настигать их.

 

Скачущий среди передового отряда казаков полковник Ковпак, оглядываясь на гнавшимися за ними ханской конницей, улучив момент, взмахнул саблей и крикнул казакам условный сигнал: - Будьмо! Козаки дружно ответили: - Гей! Гей! и внезапно для противника они разделились на два крыла, и стали уходить за фланги боевого порядка русских войск, открывая стоявшие напротив скачущей орды пушки.

 

Хан понял, что в который раз попался на запорожскую уловку, и приказал отходить, но было поздно грянул картечью первый залп, за ним второй, третий. В адском дыму разрывов ядер смешалось все; кони, люди, летели тела, головы, ржали обезумевшие лошади, сбрасывая с седел седоков, атака орды захлебнулась в собственной крови.

 

Запорожцы и донские казаки ударили по орде стыла, внеся сумятицу в орду, часть татарской конницы вынуждена была повернуть, на нее навалилась кавалерия русских. Орда как единое целое войско перестала существовать. Остатки 30-тысячной ханской армии стали небольшими группами спасаться бегством, пытаясь проскочить между солеными озерами. Но тут их достали знавшие все хода и выходы запорожцы.

 

В донесении на Сечь кошевому атаману Петру Калнышевскому полковник Ковпак, так описал эти события: «…атакувати всі їхні сили не могли, одначе до 1000 чоловік убили, а решту, де й хан кримський був, за 30 верст до Кам’яного мосту гнали. 15 числа два паші, які командували військом втекли до Перекопської фортеці…».

 

Таким образом, орельский полковник Опанас Ковпак с козаками своими советами и знанием местности и тактики орды, помог сберечь жизни с десяток тысяч российских солдат и офицеров. Потери были бы неминуемы, если бы, по российской традиции, генералы пошли на штурм Перекопской твердыни в лоб.

 

Разбив войска крымского хана у Перекопа, путь русским войскам на Крым был открыт, реальной силы у хана уже не было - противник был повержен не только физически, но и морально.

 

На следующий день, 16 июня, орельский полковник Ковпак получил приказ князя Прозоровского отрядить отряд казаков на евпаторийскую дорогу на поиск воды, провианта и выпаса для коней и быков. Что казаками было и сделано.

 

Как писал Петру Калнышевскому в своем донесении на Сечь Опанас Ковпак, на следующий день он с отрядом запорожцев пошел в направлении Козлова (нынче курорт Евпатория). В конце своей депеши полковник сетовал, что бой был большой, а добыча малой.

 

Казаки мечтали пограбить ставку крымского хана в Бахчисарае, однако их направили на Кафу (Феодосию).

 

Вторая депеша Петру Калнышевскому орельского полковника была датирована 20 июля 1771 года. Опанас Ковпак писал из лагеря у Карасева, то есть из Каразбазара. Он доносил, что запорожцы шли, не встречая сопротивления, за ними двигался корпус генерала Броуна, сменившего князя Прозоровского. Местные жители просили склонить хана к миру.

 

А тем временем весь отряд запорожцев скакали на главное гнездо работорговли - морской порт и крепость Кафу (Феодосию). Жара стояла страшная, пыль, смешавшись с потом, застилала глаза и, не доходя до Кафы тридцати верст, полковник Опанас Ковпак решил дать своим казакам три дня отдыха.

 

Местные жители и ханские аскеры спасаясь от казаков попрятались в Крымских горах. Перепуганные ханские аскеры активности не проявляли. Чтобы выкурить их оттуда полковник Ковпак ночью послал в горы отряд своих казаков. Козаки осторожно, где надо по-пластунски подползла к лагерю противника, и атаковала их.

 

На рассвете отряд казаков радостными вернулся с богатыми трофеями, потеряв двух запорожцев убитыми и двух ранеными. Казаки взяли 30 пленных, пригнали 285 коней, 214 голов скота, захватили на 2000 рублей разного имущества.

 

Это были исконно запорожские трофеи, однако, узнав об этом, князь Василий Долгоруков приказал всех пленных, коней, скот и имущество – вернуть хану, с которым он уже вел переговоры и заключении выгодного для России мира.

 

Для запорожцев это был удар ниже пояса, так как без добычи они не признавали победу полной. Так поступали деды их и прадеды, когда возвращались с «божьего промысла».

 

Кафу союзники решили пока не брать, а выманить из нее противника (как это было под Перекопом), разделаться с ним на открытой местности, после чего город сам поднимет белый флаг.

 

28 июня вся Вторая армия - не считая, естественно, охраны коммуникаций и русского гарнизона Перекопа, - собралась у Кафы. Как и предполагал орельский полковник Опанас Ковпак, противник, не выдержав, вышел из города, и за три версты от него пытался атаковать конницей союзные войска. Но, когда Кафский паша получил донесение о подходе частей князя Долгорукого, он приказал отступать.

 

Видя это, запорожцы и донские казаки, ударив с флангов, хотели отсечь отступавшие войска, но неприятеля было много, и замысел не удался, хотя противник и понес значительные потери. Большая часть ханского войск вошла в город, ворота захлопнулись, мост был поднят, и крепостная артиллерия открыла огонь.

 

И здесь знание окружающей местности, и расположение крепостных батарей противника позволило полковнику Ковпаку предложить свой план нанесения первого удара по крепости. Он предложил князю поднять на безымянную высоту, которая возвышалась над крепостью, пушки и расстреливать лежащий как на ладони город-порт.

 

Князь сделал соответствующее распоряжение пушкарям, и солдаты потащили стволы и лафеты на гору. Там пушки собрали, подтянули вверх на веревках боеприпасы, и батарея открыла огонь по городу. Население и гарнизон в панике бросились спасться в порт, пытаясь сесть на корабли. После попадания одной из бомб в пороховой погреб противника раздался оглушительный взрыв, сопротивление гарнизона Кафы было подавлено, лишь редкие пушки огрызались в крепости.

 

Тогда князь Василий Долгорукий приказал перенести огонь на порт. Ядра стали рваться у причалов кораблей, часть из них попадала в борта и на палубы судов, возникли пожары. Это удар по переполненным судам поверг противника в отчаяние. Долгорукий, решив прекратить бессмысленное сопротивление, приказал французскому генералу на российской службе маркизу Сент-Марку идти в город в качестве парламентера.

 

Тот с белым флагом в правой руке, смело пошел к воротам крепости, но едва маркиз приблизился к воротам, со стены прогремели два мушкетных выстрела, и парламентер упал мертвым. Взбешенный гибелью маркиза князь Долгорукий приказал начать тотальную скорострельную бомбардировку: в городе и в порту вспыхнули многочисленные пожары, горели здания и корабли, стоящие на якорях у причала.

 

Видя такое положение сам паша, велел открыть ворота и он вместе со своими вельможами в сопровождении греческих, арабских и турецких купцов, выйдя за ворота, сложил на землю свой бунчук и булаву. Кафа пала.

 

Но столица ханства – Бахчисарай пока не была еще занята русскими войсками. Князь Василий Долгорукий разумно поступил, он сначала пошел на Кафу и принудил ее к сдаче, оставив в стороне столицу ханства, как бы на десерт. Поскольку порт Кафа являлась местом, куда турецкий флот мог бы в помощь хану высадить свой десант и ситуация русской армии значительно осложнилась бы.

 

Забегая вперед, следует сказать, что эта военная кампания и другие, последовавшие за ней, послужили тому, что в 1784 году Сенат Российской империи ратифицировал указ Екатерины ІІ, и Крым официально вошел в состав Российской империи Шагин Гирей вынужден отречься от ханского престола. С солидной пожизненной компенсацией (пенсией) он поселился со своими гаремом и приближенными и в центре империи.

 

Однако хану в Российской империи как-то не по себе жилось, чужая страна, нравы и обычаи. Он просит у императрицы разрешения отправиться в Стамбул, а оттуда - в Мекку, поклониться гробу Пророка. Екатерина была не против отъезда Гирея, она-то знала, что ждет бывшего хана в султанском диване.

 

Так оно и случилось: по приезде хан получил от султана черный шелковый шнурок, и палач немедленно нашел ему применение.

 

В битве при Кафе запорожцы добыли три знамени противника и булаву, которые были переданы командующему корпусом. Князь Василий Долгорукий обещал Опанасу Ковпаку присоединить запорожские трофеи к другим, но при этом указать, что эти трофеи взяты запорожцами, чтобы императрица знала о подвигах казаков запорожского полковника.

 

За всю кампанию, идя впереди российских войск, запорожцы потеряли немного казаков убитыми, поскольку воевали грамотно и берегли по указанию Петра Калнышевского своих казаков.. А пользу войску принесли немалую: без потерь провели через Дикое поле, помогли с водой и провиантом, с выпасом для коней и скота. Крымский хан с их помощью был разбит под Перекопом и отбыл в Стамбул на корабле просить помощи у султана. Бахчисарай, Балаклава, Бельбек, Еникале, Козлов и Судак сдались без сопротивления, везде стали российские гарнизоны. Крым стал российским.

 

А что же запорожцы? Они остались вроде бы не у дел, стали не нужны. Долгорукий вызвал запорожского полковника Опанаса Ковпака к себе, сухо поблагодарил за службу и... направил далее на Кинбурн. Однако князь, памятуя о заслугах запорожцев в своем отдельном рапорте, доложил императрице о подвигах запорожского полковника и его храброго есаула. Екатерина ІІ наградила Опанаса Ковпака именной большой золотой медалью за Крым, а Евстафия Кобеляку — золотой медалью «За службу и храбрость», без имени.

 

(Справочно, биография запорожца Опанаса Ковпака. Он попал на Сечь юношей, как и такие запорожские казаки, как Сидор Билый, Захарий Чепига и Антон Головатый. Определен был казак Опанас в Шкуринский курень, служил там «чесно, вірно і сумлінно», за хорошую службу был избран куренным. На реке Орели у Опанаса был прекрасный зимовник, стада и имущество, и в начале войны запорожцы и кошевой назначили его орельским полковником вновь созданной тогда Орельской паланки. Но в 1769 году, когда татарский хан вторгся в запорожские пределы, все имущество и скот полковника погибло. Вернувшись из похода, полковник Опанас Ковпак восстановил усадьбу, завел скот и пасеку. Когда генерал Текелли громил Сечь, а донские казаки грабили сечевую церковь Покрова, орельский полковник Ковпак залечивал раны в своей паланке. Ему удалось, пользуясь влиянием в придворных кругах, через князей Долгоруких, - приобрести усадьбу в полную собственность. Когда же запорожцы из Сечи пошли по миру, орельский полковник поселил их на своих землях, основал село Опанасовку, на свои средства построил там церковь и школу. Запорожский рыцарь был очень набожным, совестливым и добрым, пел в церкви, построенной на его средства, и тихо скончался среди своих побратимов. Усадьба Ковпака еще долго существовала и без него, где жили его родственники.)

 

Что интересно, именную медаль получил и боевой товарищ полковника Опанаса Ковпака по Крыму, тогда еще есаул Матвей Иванович Платов. Он знаменит тем, что отличившийся в боях у Перекопа, на Арабатской стрелке и при осаде порта Кафе. Он герой Измаила и Итальянских походов Суворова, в последствии граф империи и генерал-лейтенант от кавалерии, которого Наполеон в 1812 году объявил своим личным врагом, поскольку тот сильно потрепал отступающую из Москвы французскую армию. Так чтобы и кто не говорил, пытаясь как немецкий лжеисторик Герард Мюллер, исказить историю казачества, это никому не удастся, запорожские казака везде отличались свои воинским профессиональным, лихим, смелым, новаторским искусством воевать.

 

В сентябре 1771 года по Высочайшему представлению императрицы Екатерины II Государственный совет для поощрения казаков постановил отчеканить 1.000 серебряных медалей с надписью «За оказанные в войске заслуги, 1771». Из выше изложенного можно сделать вывод, что заслуги козаков запорожцев, и их атамана Петра Калнышевского в русско-турецкой войне были неоспоримы. Он был отмечен высшей наградой империи - орденом Андрея Первозванного, и Екатерина II присвоила ему звание генерал-лейтенанта русской армии. Судя по этой и другим положительным характеристикам военных действий козаков, которые проглядываются за витиеватостью приведенного выше письма императрицы, ничто не должно было бы омрачить отношения Запорожской Сечи с Российской империей, ан нет…

 

Следует отметить, что во всех этих баталиях отношение командующих русскими армия к казацким соединениям включенных в их состав, было как к наемным профессионалам (иностранным легионерам), их первыми бросали в бой на самых опасных направлениях, не считаясь с потерями. В связи с этим впоследствии потери убитыми и ранеными среди личного состава козаков были огромные.

 

Тактика «лобовой» атаки, которую особенно любили иностранные генералы (в частности: Вейсман фон Вейсенштейн, Отто Адольф Вейсман и др.): красиво, под фанфары, с барабанным боем во весь рост идти под пушки на оборонительные укрепления противника, была чужда козакам. Атакуя таким лобовым образом, русские войска среди которых были и казачьи части, несли громадные потери в живой силе.

 

Голос казаков по тактики боя в принятии решений иностранными генералами часто не принимался в расчет. Казаки умели малыми силами побеждать. Однако наемным генералам нужна была победа любой ценой, чтобы получить повышение по службе, кресты, медали, получить имения в России и крепостных крестьян.

 

Благодаря знаниям местности, умению казаков находить у врагов слабые места, русские войска совместно с козаками в течение сравнительно короткого времени разбили турок и татар, оккупировали Крым, заставив Ногайскую орду сдаться и перейти под патронташ императрицы Екатерины II . Корпуса генералов Каменского и Суворова, в составе которых были казачьи отряды перешли Дунай, очистили от неприятеля Бабадагскую область, заняли город Базарджик, а 9 июня разбили турок у Козлуджи. Вслед за передовыми этими корпусами перешли на левый берег Дуная главные силы Румянцева (у Силистрии, Туртукая и Гуробала).

 

Успешные бои в Крыму, на Дунае и на Балканах. В результате совместных действий всех армий действующих на юге, где не последнюю роль играли козаки, турки запросили перемирие с Россией.

 

В свою очередь состояние русской армии было тяжелым. Не хватало боеприпасов и вооружения. Екатерина II видела враждебное отношение Австрии и Франции к конфликту, на севере назревала новая война со Швецией. Нужно было срочно заключить мир. В результате трудных переговоров 10 июля был подписан Кючук-Кайнарджийский мирный договор. Турция выплатила России военные контрибуции в порядке 4,5 миллионов рублей, а также уступала северное побережье Чёрное море вместе с двумя важными морскими портами.

 

Казаки участвовали во всех российских военных компаниях 68-75 годов, однако как правили, в отчетах царских генералов они не фигурировали, поэтому их и не жалели, отряды козаков попадали в подчинение к российским пехотным начальникам, большинство которых были навербованными иностранцами.

 

По окончании русско-турецкой войны 1768-1775 годов все обещания и благодарности императрицы и её высокопоставленных приближенных и фаворитов, в адрес запорожских казаков были ими забыты.

 

В конце войны никто из российских вельмож так и не позаботился о тех, кого они раньше за храбрость и мужество превозносили до небес, никто не прислал ни одного письма и ни копейки на возмещение ущерба, понесенного запорожцами за три года их военной службы, потерю судов, имущества и артиллерии.

 

Здесь сыграло большую роль то обстоятельство, что Запорожская Сечь потеряла свое былое значение быть пограничной стражей на юге Российской империи. Крым был оккупирован, турки, потерпев поражение на Балканах и Дунае, заключили мир с Россией.

 

Мир изменился и атаман Коша Петр Калнышевский понимал это, но все же где-то в глубине своей души он надеялся на лучшее, справедливо полагая, что раз запорожцы подписали в 1734 году договор с Российской империей на владение своими землями, то на них никто претендовать не будет.

 

Однако императрица не забыла горькую пилюлю, которую её преподнесли сечевики в начале войны, когда игнорировали назначение её ставленника Григория Лантуха на должность атамана Коша и выбрали атаманом – Петра Калнышевского. Императрице стали ненужные вольные свободолюбивые казака с выборными органами власти, которые за короткий срок 1768-1775 годов сумели решить свою продовольственную проблему, экономически окрепнуть, имели свою хорошо обученную армию, оснащенную современным оружием и способную повлиять на соотношение сил в этом важном для России регионе с выходом к Черному морю.

 

Поэтому дни Запорожской Сечи были сочтены. Екатерина решила воспользоваться новым после победной войны раскладом сил, когда запорожцы было практически в окружении русских войск, чтобы навсегда покончить с казацкой вольницей, где козаки сами себе выбирали атаманов и каждый мог высказаться на Запорожской Раде все что хотел и считал нужным сказать. Такое их вольнодумство претило ей больше всего, поскольку подрывало её монаршескую единачальную власть. С тех пор свобода слова для России стала, как глас вопиющего в пустыне. Она не признавалась монархами и диктаторами всех мастей, они свободу давили и давили, загоняли в тюрьмы и лагеря.

 

Поводом для такого решения императрицы послужили также многочисленные народные восстания в империи, среди которых было и восстание Пугачева, в котором не участвовали запорожские казаки. Императрица, боясь того, что восстание перекинется на Запорожье, это и подтолкнуло её на принятие решения ликвидировать Запорожскую Сечь.

 

Катализатором серии восстаний в Российской империи в середине XVIII века послужили манифесты императрицы по окончательному закрепощению крестьян и лишение их даже малейших прав перед дворянским сословием. Самым крупным из них было восстание под руководством Емельяна Пугачева, начавшееся в сентябре 1773 года и закончившееся в январе 1775 года казнью предводителя. Основной силой восставших было яицкие казаки, к которым в ходе боевых действий присоединялось нерусское население (калмыки и башкиры), а также крестьянство. Крестьянская война разразилась во время русско-турецкой войны, вследствие чего императрица была очень обеспокоена этим положением, ей приходилось отвлекать значительные силы на подавление восстания. Как известно в начале восстания Емельян Пугачев одерживал победу за победой, им были взяты Казань, Саранск и даже Пенза. Россия, ведя обременительную войну с турками, была на грани катастрофы, пройди Пугачев немного дальше, он бы угрожал Москве. И если бы Пугачев убедил запорожцев поддержать их своими 38 боевыми куренями, то неизвестно удержалась бы немка на русском престоле.

 

В этой связи Екатерина по совету своих военачальников, на этом неблагополучном этапе крестьянской войны, приказала снять с турецкого фронта войска, которые под командованием Михельсона разбили восставших. Таким образом, усилиями регулярной армии брошенной на подавление крестьян самодержавие "казанской помещицы Екатерины" было сохранено, но "пугачевский урок" не прошел даром.

 

И, хотя запорожские казаки не участвовали в пугачевском восстании, страх перед повторением трагических для империи событий был настолько велик, что императрица приняла решение о захвате и разрушении Запорожской Сечи, как потенциального источника возмущения.

 

Надо сказать, что восстания в империи, начиная с царствования Петра и кончая Екатериной, вспыхивали одно за другим. Императрице было известно, что ранее запорожские (около 17 тыс. чел.) и донские казаки ранее поддерживали «Самозванцев» в Смутное для России время. Потом во времена атамана Сирка (1669 г), вспыхнуло восстание под предводительством Степана Разина. Всю зиму Разин слал гонцов к гетману Правобережной Украины Петру Дорошенко и атаману войска Запорожского Ивану Сирко - звал, подбивал их для свержения царя. Отправлял он гонцов и к опальному патриарху Никону… Но ни Дорошенко, ни Сирко, ни Никон, сразу не решились поддержать Степана Разина, они долго думали, мучились сомнениями, тянули время, но так и не решились поддержать лихого атамана. Если бы они всем скопом навалились на Московского царя, то очевидно империя бы рухнула в одночасье, как перезрелый арбуз, и тогда вывалилась из этого гнилого «арбуза» совсем новая история России, всех славян, ну и, естественно, самой Запорожской Сечи.

 

* * *

 

В связи с опасностью грозившей Екатерине потерей трона, хитрая лиса императрица вызвала к себе в опочивальню, чтобы решить (сочетая приятное с полезным) одного из своих обманутых едритов-фаворитов князя Потемкина. Он хорошо знал казачество и даже вступил козаком в один из многочисленных казачьих куреней Сечи.

 

(Справка. Потемкин Григорий (козак войска Запорожского Григорий Нечеса) сыграл трагическую, можно даже сказать роковую роль в деле разорения Сечи и закабаления украинского народа. В 1772 году Потемкин разыграл такой фарс: он попросил Калнышевского записать его в козаки. Калнышевский исполнил желание Г. Потемкина и записал его в запорожские братчики в именной Кущевский курень. Первоначально, он часто в разговорах и переписке лестно говорил и писал атаману «...свидетельствовал свое уважение и любовь войску запорожскому», подчеркивал свою всегдашнюю готовность находиться в услужении "милостивого своего батьки", как льстиво называл он кошевого атамана Петра Калнышевского. Не скупился на комплименты кошевому Новороссийский генерал-губернатор и в дни победоносного окончания русско-турецкой войны. "Уверяю вас чистосердечно, что ни одного случая не оставлю, где предвижу доставить каковую-либо желаниям вашим выгоду, на справедливости и прочности основанную", - так писал Потемкин Калнышевскому 21 июня 1774 году. Но не прошло после этих льстивых излияний и года, как Сечь, по подсказке того же Потемкина императрицей Екатерине II, была разрушена, а сам кошевой атаман арестован и сослан в Соловки)

 

После легкого променажа императрица задала вопрос князю: - Гришенька! Посоветуй, как мне поступить с Запорожскими казаками?

 

- А что так, зазнобушка моя ненаглядная?

 

- Да, много жалоб поступило и поступает на них!

 

- От кого? - Да от многих! Писали военные командиры, помещики, и даже патриарх. Пишут, что своевольничает атаман, не хочет, чтобы его иеромонахи подчинялись Моим военным священникам в армиях, переманивает к себе от дворян и помещиков крепостных крестьян. С помощь этих беглецов поднял собственное земледелие, тем самым разрушил зависимость от Нашего престола. Скорее всего, он мыслит образовать посреди Моей империи область, полностью независимую, под собственным неистовым управлением.

 

- Ну и что ты хотиш?

 

- Пора покончить с этой запорожской вольницей! Может, займешься этим?

 

- Я!

 

- Да, ты, гяур, москов, казак мой!

 

- Ну, нет, дорогая! Это может сказаться на моей репутации. Я ведь числюсь у них казаком и вдруг пойду на них войной. Нет, изволь! Лучше направь туда с карательной экспедицией кого-нибудь другого, и хорошо бы не русского. Румянцев и Суворов не подойдут для этого…

 

- Кого же тогда, Гришенька?

 

- Генерала Текеллия!

 

- Кажется это тот, которого ты оставил после себя в Новороссийской губернии командовать войсками.

 

- Да, он! Текелли не русский и не немец, а серб по национальности. Сербы, как тебе известно, очень не любят запорожцев, за прошлые дела (Запорожцы чинили всякие препятствия образованию Новой-Сербии и Славано-Сербии, которые решили создать на их землях Потемкин с Екатериной).

 

Вот этого карьериста и натрави на сечевиков! Он за твою очередную награду родную мать не пожалеет, не то, что каких-то казаков запорожцев!

 

- Ты так думаешь?

 

- Да! Это вполне подходящая кандидатура для такого дела, а меня боже упаси, уволь от этого.

 

- Я, кажется, вспомнила, его мне рекомендовал кто-то из австрийских друзей, он у них служил поручиком. Да-да, я помню этого усача, гордившегося своим сходством с Петром

1.

 

- Я не удивлюсь, что он так с портретом царя Петра в руках и помрет! – со смешком произнес князь, потом добавил: - Не все дураки круглыми бывают, этот не круглый, а квадратный!

 

- Пожалуй, он мне подойдет, - задумчиво проговорила Екатерина.

 

- Правильно, он в России за короткое время вырос до генерала-поручика. Где бы он так мог вырасти? Насколько мне известно, для него ни моральных, ни политических аспектов не существует. Текелли для тебя, дорогая, порубает всех подряд, только прикажи.

 

- Хорошо я подумаю над твоим предложением! – так закончила этот разговор императрица. Она вызвала и приказала своим фрейлинам одеть её. Затем велела накрыть ей с князем завтрак в малом зале.

 

После завтрака императрица сказала князю: - Гришенька, отдай приказ генералу Текелли занять Запорожскую Сечь. Надо положить конец «вольному устройству и своеволию запорожцев»

 

В мае 1775 года генерал Текелли получил приказ занять Запорожскую Сечь, разрушить её до основания.

 

После захвата и разрушения Сечи, императрица задним числом (все подлянки властей осуществляются задним умом и числом) в августе подписала и опубликовала манифест, ставивший запорожцев вне закона. 3 августа 1775 года был издан указ Екатерины II, в котором объявлялось, что "Сечь Запорожская вконец уже разрушена, с истреблением на будущее время и самого названия запорожских казаков, не менее как за оскорбление нашего и. в. через поступки и дерзновения, оказанные от сих казаков в неповиновение нашим высочайшим повелениям".

 

О Калнышевском манифест умалчивал. После ареста кошевой атаман для многих исчез неведомо куда. Никто не знал - ни родственники, ни друзья, где находится Калнышевский и жив ли он вообще. Казацкие песни намекали, что кошевой отправлен на жительство на Дон. Потомки сечевиков сложили предание, что Калнышевский бежал из-под ареста в Турцию, там женился, имел сына.

 

Только спустя столетие после трагедии, разыгравшейся на нижнем Поднепровье в 1775 году, в печать проникли первые сведения о дальнейшей судьбе Калнышевского.

 

(Справка. Известный историк народник П.С. Ефименко, находясь в ссылке в Архангельской губернии, летом 1862 года случайно разговорился с крестьянами беломорского села Ворзогоры. К удивлению и удовольствию историка местные старожилы рассказали ему, что в Соловецкий монастырь был заключен какой-то кошевой атаман, которого они после его освобождения указом императора Александром 1802 г. видели в монастыре. Больше ничего вразумительного крестьяне сообщить не могли, но и того, что сказали, было достаточно. Ефименко начал искать следы Петра Калнышевского в архивах. В 1863 году в архиве Архангелогородской канцелярии Ефименко отыскал ссылки на упоминание о Петре Калнышевском, как об узнике Соловецкого монастыря).

КОНЧИНА ЗАПОРОЖСКОЙ ВОЛЬНИЦЫ

- У развилки трех дорог

Стал, запнувшись, Калныш Петр:

Прямо ехать – нести крест,

Влево – страшный будет грех,

Вправо двинуть – не судьба:

Даль, разлука и сума,

Повернуть нельзя назад,

Змий зеленый будет рад,

Вверх подняться – крыльев нет,

- Слаб с рожденья человек.

Спрятать голову в песок,

- Не к лицу, какой тут прок.

В общем, всюду «туши свет»...

Все ж находит он ответ…

 

Императрица, понимая, что многие русские военачальники симпатизируют запорожцам, поэтому выбрала по совету князя едрита-фаворита для выполнения этой неблагодарной мисси – захвата и разрушения Сечи, наемного генерала Текелли. Этому решению предшествовала также посылка официального историка двора Герарда Мюллера изучить историю Запорожья и доказать, что запорожцы никогда не имели прав на владение своими землями. У некоторых лже историков типа Мюллера-шулера, порой: - Понос бывает не только естественным, но и словесным, а Днепр - не река, а ручеек. Именно его поносные изыскания стали «научным обоснованием» разрушения Сечи.

 

Такой «милостивой наградой и её монаршем благоволением за свершенные ими подвиги» (как ранее писала Екатерина) удостоились запорожцы за то, что верой и правдой служили Российской империи последние четыре десятка лет.

 

Войска генерала Текелли, разделившись на пять крупных подразделений, стали продвигаться к Сечи, чтобы окружить лагерь запорожцев. На Троицу к Сечи подошло более 8 полков конницы, 17 эскадронов пикинеров, 10 пехотных полков, 20 эскадронов гусар и 13 полков донских казаков, - всего более 40 тысяч. В это время другая группа войск под командованием князя Прозоровского заняли паланки, села и хутора сечевиков. Заняв основные стратегические пункты Запорожского войска, Текеллия подошёл к самой Сечи и выстроил против неё всю свою артиллерию.

 

В ту ночь атаман плохо спал, ему снились крысы, две страшные громадные крысы. Одна с обличьем императрицы Катерины, а другая имела перекошенную каверзную физиономию князя Потемкина. Таких здоровенных крыс атаман никогда не видел. Крысы были необыкновенные, одна с обличьем императрицы была совершенно черная, а другая с лицом князя была грязно-серого цвета. Атаман как бы предчувствовал, что они прейду за ним, и они пришли. Спасаясь, атаман вскочил на коня и помчался вдоль берега Днепра прочь от них. Оглянулся, а крысы выпучив раскаленные как угольки глаза, задрав, словно клейноды к верху свои длинные хвосты помчались за ним вдогонку, громко пища на ходу: - Ату его! Ату!.. Тут откуда не возьмись, на их призывный писк откликнулась целая орда крысят помельче и тоже увязалась за ним в погоню. Атаман, подстегивая коня, галопом скачет во весь аллюр от них, так быстро, как только можно делать это на коне и во сне.

 

Но крысы все ближе и ближе, вот-вот нагонят его, и тут кто толкает его в бок и говорит человеческим голосом: - Вставай атаман, беда пришла! Как оказалось, ночью в резиденцию атамана Коша ворвался взволнованный Васюринський куренной атаман Головко (458 казаков). Он, минуя охрану, ввалился в спальню и разбудил атамана.

 

Калнышевский еще не очухавшись от кошмара сна, ничего не понял из того, что пытался ему сказать куренной. Придя в себя, Калнышевский спросил его: - Что за пожар, что случилось?

 

- Беда атаман! Нас окружают войска генерала Текелли!

 

- Ну и что! Может это маневры или передислокация войск московитов?

 

- Нет, атаман! Зачем тогда московитам захватывать наши зимники, отбирать оружие и арестовывать наших казаков, которых ты отпустил на побывку.

 

- Да, тут что-то не так! Давай собери казацкую старшину на нараду (совет) я сейчас тоже оденусь и тоже явлюсь в малый зал! Куренной побежал выполнять поручение атамана, а Калнышевский стал молча умываться и одеваться.

 

- Не к добру этот сон, – подумал он, - крысы да еще в таких обличьях… Его не покидала мысль, что где-то он проглядел этот коварный ход императрицы. Прав был писарь Коша, когда говорил, что повие-императрице верить нельзя. Что после войны она может повернуть войска против Сечи, чтобы ликвидировать её. Но где-то в глубине души он надеялся на лучший исход, что императрица не будет так сразу «рубить сплеча». Что удастся уговорить её принять их предложения, ведь с турками это временная передышка, будет новая война. Султан так просто не сдастся, будет драться до последнего, война с турками неизбежна и здесь запорожские казаки ей, ой как бы еще пригодились. Так нет, поспешила нимкеня, ей не терпится поставить нас на колени. Этот гаденыш перевертыш казацкий князь Потемкин поди надоумил её так поступить, казака мешают ему новоиспеченному генерал-губернатору Новороссийской губернии своевольничать на запорожских землях. Что же делать? Що робыты? Вот извечный вопрос для всех времен и народов!

 

У нас остается два пути: или драться, или сдаться! Что мы имеем сейчас в Сечи? Курень атамана Головко и не полностью укомплектованные, распушенные по зимникам казаки полковников Пелеха, Черного и Кулика. Таким образом, у нас не более 10 тысяч сечевиков. Да небогато! На жаль я многих казаков сам отпустил на побывку в хутора и села, чтобы они отдохнули и залечили раны, полученные в баталиях на стороне московитов. Впрочем, если кинуть кличь и дать сигнал на сбор всех казаков в Сечь, сечевиков не удержат там никакие кордоны московитов. Они придут к нам на помощь. Уменья драться малыми самостоятельными группами наши казаки умеют, этому они обучены с пеленок. С тыла Текелю-тетерю эти козаки способны, пожалуй, хорошо «пощипать», мало ему не покажется. На подходе с Дуная еще несколько куреней наших во главе с полковником Мандро, которые не успели еще дойти до Сечи. Эти казаки как черти будет драться за родную Сечь.

 

Пожалуй, есть шанс и возможность устроить генералу «Тетери» еще одну Рождественскую ночь, как это было с турками при атамане Сирке. Тогда турки тоже большой «шарой» с татарвой, всем скопом навалились на Сечь и получили по зубам. Янычары из Сечи летели, «пердели» и радовались, и лишь те из них, кто успел вовремя убежать от казаков, спаслись. Да, но то были басурманы, а тут братья христиане, разница великая, Боженька, да и народ простой нам такой резни, как с турками Мухаммеда, не простит вовеки веков.

 

Мысли атамана Коша текли быстро, перебирая варианты выхода из этого непростого положения. - Ну, разобьем мы сейчас этого выскочку генерала, - подумал Калнышевский. Ну, а что делать дальше? Опять этот извечный вопрос. Победа может быть временной, потом на нас гуртом навалятся озверевшие армии фельдмаршала Румянцева и Суворова. И куда от них нам бежать? К туркам – что ли! В зимниках, ведь, все что нам дорого осталось: семьи казаков, хозяйство, много скота, далеко с ними не убежишь. Правда, визир заманивал нас переселиться за Дунай, обещал деньги и освободить от всяких податей и не трогать нашу христианскую веру. Турки конечно не дураки и хотели бы имеет Запорожское войско на границе с Россией, чтобы мы были своеобразным пограничным кордоном. Но это для нас неприемлемо, лезть из одной кабалы в другую.

 

Если сдать Сечь, то крови будет меньше, но прежней Запорожской Сечи уже не будет, Текеллия на радостях сравняет её с землей. Добровольная же сдача, так мыслил атаман Коша, оставляла еще какие-то шансы на пусть и очень невыгодную, но договоренность с императрицей. Московиты не задумываясь, ради грабежа порешили бы всех от мала до стариков в Сечи, як це зробылы солдаты царя Петра.

 

(Справка: Так в свое время это сделали солдаты Петра 1 захватившие городище старейшего гетмана Украины Ивана Мазепы, который 16 лет он избирался гетманом, боровшегося за независимость страны. Дипломатическую войну царь Пётр І, по мнению историков, проиграл 27 марта (7 апреля) 1709 года, когда кошевой атаман Гордиенко и гетман Мазепа подписали союзнический договор с королем Карлом ХII . В этом договоре Запорожье присоединилось к гетманско-шведскому союзу против царя Петра I. Гетман ошибочно надеялся с помощью шведов обрести долгожданную свободу для своей страны от безудержной дикости Петра 1 . После поражения царскими солдатами были взяты в плен вся казачья старшина - кошевой атаман, войсковой судья, 26 куренных атаманов, 2 монаха. Основную роль в антироссийском выступлении гетмана Мазепы сыграли генеральный обозный (вторая по значимости должность в Гетманщине) Ломиковский И. В., прилукский полковник Горленко Д. Л. (наирадикальнейший сторонник антироссийского выступления), сердюцкий полковник Д. В. Чечель, будущий гетман в изгнании Ф. С. Орлик, специальный представитель гетмана А. Я. Войнаровский, полтавский полковник Г. П. Герцик, кошевой атаман Запорожской Сечи К. Гордиенко и другие. После поражения шведов царь Петр I отдал приказание князю Меньшикову двинуть из Киева в Запорожскую Сечь три полка русских войск под командованием Яковлева с тем, чтобы «истребить всё гнездо бунтовщиков до основания». Подошедший к Сечи Яковлев, даже не пытался договориться с запорожцами о сдаче Сечи, ему сообщили, что к осаждённым из Крыма может подойти кошевой Сорочинский, поэтому он начал штурмовать Сечь. Первые штурмы русских войск небольшой отряд казаков, которые укрылись после разгрома шведов в Сечи, запорожцы сумели отбить. В первом же штурме Яковлев потерял до трёхсот своих солдат и офицеров. Запорожцам даже удалось захватить при этом небольшое количество пленных. Однако 11 мая 1709 года, с помощью предательства казацкого полковника Игната Галагана, который знал систему оборонительных укреплений Сечи, крепость была взята, сожжена и полностью разрушена. При этом Яковлев докладывал царю об уничтожении Сечи (Чертомлинской Сечи): «Живьем взято старшин и казаков с 300 человѣк, пушек, також и амуниціи взято в оном городѣ многое число… А ис помянутых живьем взятих воров знатнѣйших велѣл я удержать, а протчих по достойности казнить и над Сѣчею прежней указ исполнить, також и всѣ их мѣста разорить, дабы оное измѣнническое гнѣздо весма выкорѣнить».

Таким образом, участь мазепинцев, запорожских казаков, их жен и детей была печальной. Одни вплоть до смерти Петра и Екатерины находились в Сибири, другие жили в Москве под строгим надзором. Орлик, Мирович, Гордеенко и многие другие умерли на чужбине в Турции. Долго гонялись царские власти за Андреем Войнаровским, который отказался от политических амбиций и жил как частное лицо на деньги своего дяди. Он был арестован в Гамбурге в октябре 1716 года и сослан в Сибирь, где и умер в 1740 году. Российской казне это обошлось почти в тысячу золотых червонцев. Немногие уцелевшие из старшин «автономисты», как могли, продолжали дело Мазепы. Из общего числа плененных старшин, 156 человек (атаманы и козацкая старшина) были казнены незамедлительно. Причем несколько атаманов и старшин были повешены на плотах, которые были пущены вниз по Днепру на страх другим казакам. Атаману Коша Петру Калнышевскому было известно, что солдаты Петра после захвата ставки гетмана зверствовали там, вырезали всех подряд, не пощадили ни кого, включая стариков, женщин и детей).

 

Гетман Мазепа, - подумал Калнышевский, - конечно, рисковал и надеялся на договор с королем Швеции Карлом, и его победу над Петром 1. Естественно, что он как любой другой на его месте боролся бы за «незалежнисть» (независимость) Украины. И представлял себе в мечтах: «Украину по обе стороны Днепра с войском запорожским и народом малороссийским, которая должна быть навеки свободна от всякого чужого владения». Но тут ситуация другая у казаков нет союзников, мы одни против московитов.

 

Выходит из двух зол будем выбирать наименьшее. Вопрос в том - поймут ли меня казака и примут ли предложение о сдачи?..

 

С такими невеселыми мыслями атаман Коша вошел в зал, где за круглым столом уже сидели полковники, вся казацкая старшина. Калнышевский обвел сумрачным взглядом присутствующих и сказал: - Казаки! Я собрал вас здесь, чтобы сообщить худую весть. Наши паланки, зимники, хутора и села захвачены московитами. Генерал Текелли на подходе к Сечи, нас окружают примерно 40 тысяч московитов, это пехота, конница и артиллерия. Могут подойти еще войска. Шо будемо робыты!

 

Минутная тишина воцарилась в зале, казаки молча обдумывали ситуацию. Первым нарушил ее Иван Глоба, он удрученно как бы для себя проговорил: - Я так и думав, и предупреждав, что циеи нимкени нельзя вирыты. Колы мы ей булы нужны у вийни, императрыця залицялася до нас, медали, ордена давала, а колы вийна закинчилася, показала нам свои зубы.

 

- Я б засунув зараз циеи повии в задницю еи золоту медаль з усиею Андриивською лентою, - в сердцах сказал полковник Пелех.

 

- Во-во, надо поглубже запихаты ей цю медаль, а к ленти прицепыть нашу казацкую «шутиху», шоб вона там шисть разив громко перднула, - смеясь, заметил куренной атаман Головко.

 

- А ще лучше императрыци пид спидницю засунуты «бойовий улей», щоб срака у неи була мьяка як у моеи лехи жирни окорока, - с гумором его дополнил полковник Черный.

 

- Самое опасное для её задницы – это чтобы её жареный петух клюнул! – высказался полковник Кулик.

 

Видя, что разговор казацкой старшины, многие из которых годились Петру Калнышевскому в сыновья, пошел по веселому руслу, а обстановка была белее чем серьезная, атаман Коша стал излагать свои мысли по поводу их нынешнего положения. После того как атаман обрисовал нынешнюю ситуацию, сообщил о раскладе сил, которая была явно не в пользу запорожцев, голоса казацкой старшины разделились, одни ратовали за то чтобы драться, другие ратовали за то, чтобы попытаться с московитами как-то договориться. Но основные казацкие старшины были на стороне атамана Коша, они доверяли мудрой политике Петра Калнышевского.

 

В этот момент прибыл парламентер от генерала Текелли, который вручил атаману ультиматум о сдаче Сечи. Казаки получили два часа для размышления. Поскольку голоса на нараде казацкой старшины разделились, то атаман решил созвать чрезвычайную Раду Запорожской Сечи, чтобы на ней окончательно решить вопрос: - Бить или не бить!

 

В Сечи, созывая на Раду, Довбыши забили в литавры, и вскоре около сечевой церкви Покрова собрались запорожцы на Войсковую Раду, все были в тревоге. Надо сказать, что обычно Войсковые Рады проходили в обязательном порядке 1 января (начало нового года), 1 октября на Покров (храмовый праздник Сечи) и на 2-й или 3-й день Пасхи. Кроме того, Рада могла быть созвана в любой день и время по желанию старшины казацкой и большинства Войска. Решения Рады для каждого казака были обязательны к исполнению.

 

На центральной площади Сечи на чрезвычайную Раду собрались все, кто мог прийти из казаков, находящихся на тот момент в Сечи. К ним на площадь вышли казацкие старшины. Атаман Коша открыл чрезвычайную Запорожскую Раду. Он зачитал манифест генерала Текелли, с предложением казакам сдаться на милость Её Величества императрицы Российской Екатерины II. В манифесте говорилось, что Всемилостивейшая Государыня высочайше соизволила казакам добровольно сложить оружие и разъехаться по домам.

 

Как только прозвучали эти слова, из толпы послышались крики казаков: - Казаки! А не послать нам эту москальскую повию милостливо в глубоку сраку, - горланил на всю площадь Нечипайзглузду.

 

По площади покатился гул смеха и одобрения.

 

- Я пропоную воюваты з московитами, розибьмо их як Сирко разбыв турка тут у Сичи, - кричал Таран.

 

- Правильно, разибьемо их як янычар Мухаммеда, а Текелли жопу намажем медом и на пасеку деду Сивоконю замись чучелова отправим, - закричал из толпы Неешкаша. Толпа засмеялась от предложения казака.

 

Обстановка на Раде накалялась, казаки явно не хотели сдаваться, ими руководили больше эмоции, чем здравый рассудок. Атаман Коша, видя такое положение, попросил рядом стоящего судью Павла Головатого выступить и обрисовать нынешнее положение.

 

- Казаки, - крикнул в толпу атаман Петро Калнышевский, - давайте по-перво послухаемо нашого генерального судью Павла Головатого, що вин скаже.

 

- Хай говорить! – крикнули из толпы. Вперед вышел Павел Головатый и начал говорить: - Казаки, вы мене уси знаете! Тому послухайте, що я вам скажу. Правильно тут казалы, що лупили, косили мы ворогив, турок и в Крыму, и тут в Сечи. Но то булы турки, басурманы, а зараз перед нами браты христиане, з якимы мы килька мисяцив назад разом розбыли наших общих ворогив, турок. Казаки! Невжешь мы прольем хритиянскую кровь наших братив?

 

- Хай не лизуть к нам и мы их не будемо трогаты! – кто-то крикнул из толпы.

 

- Так то оно так, - продолжал говорить генеральный судья, - но зараз ситуация друга, у них в полони наши жинки и диты. Якшо мы начнемо бытися, то що буде зными.

 

- Хай тилькы тронуть, кровавыми сльозами захлебнутся, - возмущенно кричали казаки. Разноголосая толпа загалдела и долго не утихала.

 

Тут из толпы вышел полковник Пелех и попросил слова, сказав: - Атаман, дозволь мени сказаты свое слово! Атаман Коша не мог отказать ему в этом и крикнул в толпу: - Казаки, слово просе Пелех.

 

- Хай говорить! – закричали с толпы.

 

- Казаки! – обратился с такими словами полковник. – Не була ще нога ворога в Сечи, невжеш мы, казаки, схилым головы перед якимсь там сербом, який жопу лиже нимкени-императрыци. Не бувать тому! Ганьба буде нашим усим казакам. Я пропоную прорвать кильце московитов и уйты за Дунай.

 

- Любо! Любо! – послышалось среди казаков одобрение в адрес полковника войска запорожского Пелеха. - Дай, Боже, щоб наши вороги рачки лазили!

 

- Атаман, я хочу говориты! – обратился к Калнышу знатный рубака Закусило-Полторяцкий. - Давай говоры!

 

- Казаки, мы тут богато базарим, а надо розум маты. Давайте послухаемо наших дидив, що воны скажуть!

 

- Добра пропозиция! – воскликнул атаман Коша. – Хто хоче говорыты? Вперед вышел седой как лунь дед Сивоконь и стал говорить: - Панове козаки! Спасиби за добри слова у мою адресу. Для Текелли мени не жалко и меда дать, щоб добре намазаты ему сраку и напустыты на его худорбу бжол, щоб вин трохи потовстишав. Но на мою думку надо поперед попытаться договоритыся з москалями и заключиты з ними мирный договир. Давайте послухаемо нашого архимандрита, що вин скаже.

 

Архимандрит Владимир Сокольский, поправил крест на груди вышел вперед и заговорил: - Казаки, сыны Христовы! Хай Розум возоблада тут у нас на Ради. Я знаю що хоробрости вам, хлопци, не заниматы. Но проты кого вы збыраетеся воюваты?

 

- Як проты кого, ставленника императрыци Текелли! - кто-то крикнул из толпы казаков.

 

- Ни! Бытися вы будите тут не з Текеллию и не з императрицею, а такимы же як и вы братами христианскими, на радость басурманам, з якимы вы воювалы рука обруч у Крыму и на Дунаю. Невжеш (неужели) тут почнемо убиваты друг дружку. Беженька не простыть нам братськои крови. Тому я пропоную доручиты атаману Петро Калнышевскому выйты к генералу Текелли з хлибом и силью, а не з рушницямы та гарматамы. Вы свого атамана давно знаете и поважаете, вин мудрый чоловик, прожив довге життя и богато бачив…

 

Атаман Коша почувствовал, что после речи архимандрита чаша весов на весах судьбы качнулась в сторону мира, а не войны. Поэтому он вышел вперед и сказал: - Казаки, боеви мои друзи! Мы з вамы гарно жили, гаро воювалы з басурманами, но архимандрит прав, негоже проливаты христианскую кровь, не богуугодне це дило. Тому дозвольте, казаки, друзи мои, разом з нашим архимандритом Володымиром Сокольским, з казачей старшиною выйты с хлибом и силью до генерала и предложиты йому мир, а не вийну.

 

Мы не будем приводить здесь все перипетии этой Запорожской Рады, отметим только, что атаман Коша с казацкою старшиною и с участием главного духовника архимандрита Сокольского после длительного обсуждения решили выйти к генералу Текелли с хлебом и солью. Хотя, многие казаки, особенно рядового казачества желали сразиться с войсками генерала Текелли и пустить ему кровь, они верили, что победят, во всяком случаи погибнут, но честь казака не загубят.

 

Пока шла Запорожская Рада по другую сторону «баррикад» сербский генерал маялся своими думами, размышлениями: - Что предпримут в ответ на царский манифест казаки? Он знал силу сечевиков и понимал, что если они полезут на пролом, то удержать их будет весьма непросто. Да и русские солдаты и казаки, неизвестно как поведут себя в этой неправедной битве со своими союзника и братками по крови и веры.

 

Генерал поминутно вскакивал, вызывал своего адъютанта и спрашивал: - Как там, не идут ли казаки с ответом? И получив отрицательный ответ, тёр от напряжения виски и думал, и ждал. Всякие нехорошие мысли лезли ему в голову: - Как поведут себя 13 полков донских казаков, которые не раз в Крыму и на Дунае рубились рядом с запорожскими казаками, выручая друг друга в кровавых сечах с турками и татарами? - Да и гусары могут повернуть своих коней, не желая приливать христианскую кровь. Некоторые полковники очень косо смотрят на меня серба по национальности и просто могут дурака валять, а не драться. Сделать вид, что не поняли команды генерала и передислоцировались не туда куда нужно, открыв дорогу казакам. Если я проиграю здесь в Сечи, то меня сожрут с потрохами, завалят императрицу и князя Потемкина жалобами на мое неумение руководить войсками. В общем, на карту тут у Запорожской Сечи у него поставлено всё. Как здесь говорят малороссы: вин або пан - або пропав! Господи Пресвятая Богородица, помоги мне! – молил, томясь минутами ожидания, генерал.

 

Тут вбежал к нему адъютант и, запыхавшись, сообщил генералу: - Казака идут!

 

- К бою заорал он! Передайте артиллеристам открыть беглый огонь

 

- Генерал вы не поняли, сюда идут с хлебом и солью всего несколько человек казацкой старшины, во главе с их атаманом.

 

- С хлебом и солью! – обрадовано выдохнув из себя эти слова, генерал Текеллия. - Слава Пресвятой Богородицы, дошли до нее мои молитвы. Он подтянулся, потрогал свои, как у и Петра 1 усы, приосанился и с видом победителя вышел во двор, где толпились его офицеры.

 

К ним подошли казацкие старшины, с атаманом Коша Петром Калнышевским и архимандритом Сокольским. На вышитом рушнике, который нес Павел Головатый, лежал пышный каравай хлеба со склянкой соли. Архимандрит Владимир Сокольский приветствовал генерала, осенив его золотым крестом, висящим на длинной серебряной цепочки, и попросил отведать хлеб и соль.

 

Генерал напыжился от важности церемонии, подошел к стоящему с рушником судье Павлу Головатому отломил кусочек хлеба и, окунув его в солянку, сунул в рот. Хлеб был соленым, он видно сильно окунул его в солонку. Встретившись взглядам с атаманом Коша, он оцепенел, взгляд того был пронизывающим, как будто он видел его насквозь.

 

Петр Калнышевский увидев Текеллия, подумал: - Пожалуй, наши хлопци наклали б ему в штыны пороху и гарно б подпалили ему яйця...

 

Текеллия в свою очередь подумал: - Хорошо, что все мирно обошлось, с такими головорезами лучше не связываться.

 

Генерал жестом, как добрососедский хозяин, пригласил казаков к себе обсудить условия сдачи Сечи.

 

Войдя в помещение штаба генерала, все сели за стол друг против друга и стали обсуждать условия сдачи. Текеллия сказал, что согласно полученного им приказа, казаки должны сдать все оружие и боеприпасы, войсковой скарб, казну, архив Сечи, клейноды и знаки отличия.

 

К последним, как известно, относятся: булава, знамена, хоругви, бунчуки, перначи, тростины и печати. Все они были изготовлены не из простых материалов, клейноды были отделаны драгоценными камнями, золотой нитью и по тем временам, а тем более по нынешним временам представляли значительную ценность.

 

Когда генерал упомянул про архив Сечи, атаман переглянулся с писарем Иваном Глобою, вовремя они перешерстили архив, не оставив в нем прямых улик протии в них.

 

- Що буде с рядовыми казаками? – спросил генерала атаман.

 

- Они, разоружившись должны разойтись по домам, своим селам и хуторам, и заняться там мирным трудом.

 

- А що будет с нами, казацкою старшиною? - Вас, атаман и ваших старшин, мы должны препроводить в ваши заимки до особого распоряжения. Других распоряжений на счет вас у меня пока нет. Да вы не беспокойтесь атаман, условия сдачи приемлемые! Главное, что мы сдуру не наломали тут дров.

 

- Хорошо генерал! Мы згодни, через годыну казаки без оружия выйдуть из Сечи и пидуть по своим хутарам та селам.

 

В жаркий солнечный день в Сечи загудел набат. Все казаки, сколько их было, собрались на площади, готовые покинуть Запорожскую Сечь. Вышел атаман Петр Калнышевский одетый во все атаманские атрибуты с булавою в руках. Казаки усердно помолились перед образом Николая Чудотворца и распростились с родной Сечью и пошли.

 

Лагерь Запорожского войска быстро опустел… Под дулами пушек, они удрученные, понурив свои невеселые головы, пошли солнцем палимые, повторяя: храни их, едрит за ногу, бог. Их провожала позади, гремя взрывами, артиллерийская канонада, которая сравняла опустевшую, осиротевшую крепость с землей.

 

У многих казаков, видя и слыша это, накатывались слезы на глаза. Это была трагедия целого народа, оставившего на земле свой лихой, веселый, неповторимый запорожский след.

 

Вскоре после сдачи Сечи атаман Коша Петр Калнышевский, войсковой судья Павел Головатый и писарь Иван Глоба за, якобы, измену в пользу Турции (смешно просто говорить, так как они всю свою сознательную жизнь воевали с ней) были арестованы и отправлены в столицу.

 

Затем почти вся казацкая старшина была сослана в разные тюрьмы-монастыри. Непокорных казаков в кандалах также развезли в различные монастыри и крепости, многих сослали в Сибирь, где они провели остаток жизни. Такова печальная история кончины на родной земле последней казачьей запорожской вольницы - Запорожской Сечи.

 

Но несколько тысяч казаков умудрилась обмануть генеральских солдат, они в своих широченных как само Черное море шароварах вынесли свое оружие, гроши, драгоценности. Таким образом, значительная часть запорожцев отказалась служить царице, и решила уйти за границу.

 

Оставшиеся запорожцы группами по 50 человек стали обращаться к генералу Текелли, с просьбой выдать «билет» (разрешение отправиться ватагой на заработки).

 

Серб обрадовался, что они не собираются воевать с ним, поэтому сказал: «Ступайте, запорожники, с Богом… Зарабатывайте себе».

 

«Билет» выдавался на 50 человек, но к каждой группе присоединялось еще несколько десятков казаков. Все они потихоньку добрались до границ империи. Таким образом, часть куреней разными уловками, подкупив сторожей бежало в Добруджу, где основало Задунайскую Сечь просуществовавшую до 1828 года.

 

Другие казаки ушли на Кубань и основали там кубанское казачество. Из казаков, оставшихся в империи, было сформировало Черноморское казацкое войско, принимавшее участие в новой русско-турецкой войне. Таким образом, уничтожить козацтво не могла никакая сила, потому что Запорожская Сечь имела сильную поддержку сотен тысяч свободолюбивых людей.

 

Сечь была разрушена, однако остались десятки тысяч запорожцев, которые мечтали возрождения своей казацкой республики. И были еще на свободе запорожские старшины, которые сделали все, чтобы возродить Сечь.

 

Первые из них – это Сидор Белый, Захарий Чепига и Анатолий Головатый. Все трое имели удивительную и славную судьбу и именно им кубанское казачество обязано своим возникновением. В самой Запорожской Сечи все паланки и курени, в которых проживали запорожцы, были разрушены, войсковые деньги, церкви, зимовники, все хозяйство было или разграблено, или попало в казну.

 

Запорожские земли были разделены: часть из них забрал сам Потемкин, более ста тысяч десятин было подарено князю Прозоровскому, князь Вяземский получил такой же большой куш. Множество запорожской земли было роздано другим вельможам, дворянам и офицерам. Остальные земли были взяты в казну, а после розданы. Для скорейшего освоения этих земель Екатерина II предоставила льготы колонистам разных национальностей - болгарам, грузинам, грекам, калмыкам, молдаванам, евреям и больше всего немецким и другим колонистам, приехавшим по приглашению императрицы.

 

Сербу Текелли за эту успешную операцию Екатериной II был пожалован орден св. Александра Невского. Нет, он не участвовал в избиении тевтонцев на Чудском озере, он получил его за то, что сами братья славяне погубили последнюю вольницу на Руси.

 

Но как гласит предание, на этой победе всё для Текелли не кончились. Он сдуру женился в Малороссии на молоденькой чернобровой кареокой красавице казачке Гале. Поскольку по характеру генерал был очень ревнив, то, вступив в брак в преклонных годах, сильно ревновал свою молодую жену даже к бревну, на котором она часто сидела под вишнею, лузгая семечки и поглядывая на молодых парней работавших в генеральской усадьбе.

 

Так родилась известная украинская песня «Ой пид вышнею, пид черешнею», где в песенном народном творчестве звучат дошедшие до нас из глубины веков поучительные слова озорницы, красавицы Гали, адресованные престарелому мужу: - Ой ты, старый дидуга, изогнувся як дуга, а я, молоденька, гуляты раденька…

 

Красавица Галя народила старенькому «Тетери» маленьких казачат. Вы спросите, откуда от старенького шестидесяти с гаком (а «гак» еще столько же) Тетери у казачки Гали появились дети?

 

- Авжеж, от туда, - особенно когда рядом в их имении живут двадцатипятилетние молодые парубки!.. Украинцы по такому случаю жартуючи, говорят: - Якщо чоловік не забезпечує жінці ріг усього достатку, вона може забезпечити йому достаток рогів.

 

Таким образом, сама жизнь доказывала простую истину, что «козацкому роду нема переводу».

 

Ради истины следует заметить, что небольшая часть запорожской старшины получила офицерские звания российской армии и осталась служить Потемкину. В их числе были и члены делегации Запорожского Войска, находившиеся в момент разгрома Запорожской Сечи в столице.

 

Но не все стали служить императрице, так писарь Сечи Иван Глоба кончил свои дни в каменном мешке Белозерского монастыря, а войсковой судья Павел Головатый – в Тобольском монастыре. Сечевой настоятель архимандрит Владимир Сокольский был некоторое время в заключении в Киеве, но потом назначен наместником Ботуринского монастыря.

 

Потемкину одному из первых в столице доложил об успешной ликвидации Сечи. Получив это известие «Светлейший» вызвал к себе Антона Головатого.

 

(Не путать Антона с Павлом Головатым. Справочно: Антон Головатый воспитывался в Киевской бурсе и оттуда бежал в Запорожье, где при кошевом Калнышевском некоторое время был войсковым писарем. В 1774 году вместе с Сидором Белым, он тщетно отстаивал права запорожского войска на новороссийские земли, которые Потемкин заселял разными иностранцами).

 

Когда Антон вошел в роскошные покои Таврического дворца «Светлейшего», тот сказал ему: «Все кончено. Текелли доносит, что исполнил поручение. Пропала ваша Сечь».

 

Пораженный услышанным, Антон Головатый, в сердцах сказал: - Пропали же и вы, ваша светлость!»

 

- Что ты городишь? – в гневе воскликнул Потемкин и при этом так взглянул на Головатого, что тот, по его словам, «на лице светлейшего ясно прочел свой маршрут в Сибирь-матушку на вечное поселение».

 

Потом он, чтобы смягчить гнев всемогущего вельможи, несмотря поразившую весь о ликвидации Сечи, нашелся, что ответить ему: - Вы же, батька, вписаны у нас казаком! Так коли Сечь уничтожена, то и ваше казачество у нас кончилось».

 

(Справка. В свое время в российской армии появилась, так сказать, мода записываться в Запорожское войско «товарищами» в один из 38 куреней. Занявший пост полковника Мандро полковник Иван Дупляк (Дуплич) к отчету кошевому от 14 октября приложил даже список кандидатов, желавших попасть в число запорожских казаков. Впоследствии в «січові товарищи» был принят генерал Григорий Потемкин, которого там прозвали Грицько Нечеса)

 

На что Потемкин сердито ответил: - То-то же, впредь не зарывайся!..

 

Антон Головатый, как в воду посмотрел и туда в нагише «стрельнул лесными запахами». Грицько Нечеса кончился, как только повия-императрица, сменила старого едрита-фаворита на более молодого едрита - Платона Зубова.

 

Как заметила императрица М. Перекусихиной по этому поводу с известной долей юмора и правды: - У нас женщин сильно развито чувство самоотдачи. Хочется в который раз кому-то отдаться, еще и еще раз!

 

И Екатерина спела пару куплетов понравившейся зажигательной русской частушки:

 

- Я, бывало, всем давала

По четыре разика.

А теперь моя давалка

Стала шире тазика!

 

Она не лопнула,

Она не треснула,

А только шире раздалась,

Была ж тесная…

 

На что Марья Перекусихина, смеясь, сказала: - Любовь зла. А козлы (фавориты) все мельче и мельче, а тазик все больше и больше…

 

Мужское достоинство в двадцать пять, как считала императрица, выглядит гораздо толще и длиннее, чем в нестареющую старость!

 

Пробуксовка в отношениях императрицы со «светлейшим» началась в декабре 1775 года, когда Екатерина писала Потемкину: «Я твоей ласкою чрезвычайно довольна... моя бездонная чувствительность сама собою уймется».

 

Однако «бездонная чувствительность» императрицы все никак не унималась, и Потемкину скоро стало невмоготу совершать каждодневные «подвиги» на ложе любвеобильной императрицы.

 

Из записочек и писем Екатерины следует, что «светлейший» стал уклоняться от выполнения «супружеских» обязанностей, что немедленно сказалось на его положении в «Высшем Свете», у «светлейшего», как лося стали расти рога.

 

Письма фаворита Потемкина к Екатерине практически не сохранились, ибо она предавала их огню. Это делалось ею для того, чтобы не оставлять явные следы своей распущенности и лицемерия. Тем не менее, сохранившиеся письма императрицы без ответных несохраненных посланий его позволяют проследить, как она «парила» мозги Потемкину, и, обрашаясь к нему, писала: «Гяур, москов, козак яицкий, Пугачев, индейский петух, павлин, кот заморский, фазан золотой, лев в тростнике». «Я, душенька, буду уступчива, и ты, душа моя, будь также снисходителен, красавец умненький»…

 

Есть хорошая юморная поговорка, что если женщина называет своего хахаля: «Красавцем, да еще умненьким, то значить он дурак полный, и собой чуть красивее обезьяны!»

 

Похоже, что императрица хорошо постигла мужские характеры и пользовалась мужчинами как хотела. В этом вопросе ей не было равных среди коронованных особ. Сохранившееся последнее письмо Потемкина Екатерине от июня 1776 года, когда та дала ему от ворот поворот, который завершился явной отставкой его как постоянного фаворита.

 

В письме говорилось: «Я для вас хотя в огонь, но не отрекусь. Но ежели, наконец, мне определено быть от вас изгнану, то пусть это будет не на большой публике. Не замешкаю я удалиться, хотя мне сил и наравне с жизнью».

 

Из письма следует, что Потемкин «изгнан» императрицей и что не он, а она являлась виновницей их разрыва. Екатерина не ошиблась в Потемкине, когда считала его верным слугой и не более того. И когда он перестал справляться со своими обязанности, она тут же заменила его на другого.

 

( Справка. На императрицы ложе, оставленном светлейшим без боя, из-за нестояния маленького, но важного для государственных дел органа, один за другим наметились случайные счастливчики, такие же едриты-фавориты. Одним из них был Петр Завадовский, унаследовавший от предшественника пылкие письменные излияния государыни. Лиса Екатерины к тому времени уже поднаторела в написании клятвенных обещаний, так она писала новому фавориту: «Сударушка Петруша» получил свою порцию «Любовь наша равна, обещаю тебе охотно, пока жива, с тобою не разлучаться». «Я тебя люблю всей душой», «право, я тебя не обманываю» и т. д. Однако малороссиянин Завадовский быстро наскучил императрице, и она его сменила на другого. Завадского сменил Семен Гаврилович Зорич, серб по национальности, ослепивший всех своей красотой. В фаворе он пробыл одиннадцать месяцев. Этот гусар, адъютант Потемкина, стал флигель-адъютантом императрицы. Зорич отличался остроумием, неиссякаемой веселостью и добродушием Он явно переоценил свои возможности, он поссорился со «светлейшим» и даже вызвал его на дуэль. Однако Потемкин вызова не принял, но принял меры, чтобы опорочить его в глазах императрицы. Сменивший Зорича Иван Николаевич Корсаков тоже пользовался фавором недолго, причем по собственной оплошности по свидетельству К. Масона: «Екатерина лично застала его на своей кровати державшим в своих объятиях прелестную графиню Брюс, ее фрейлину и доверенное лицо. Она удалилась в оцепенении и не пожелала видеть ни своего любовника, ни свою подругу». Получается, как самой изменять, так можно, а как другим, то нельзя. Последним из калифов на час, как свидетельствует официальная статистика, был едрит-фаворит Александр Петрович Ермолов. А вот, сколько же побывало в постели императрицы мужиков, пожалуй, не знала и она сама, поди, со счета сбилась, жаль, что тогда не было книги Гиннеса и рекорды не фиксировались, пожалуй, её рекорд был бы до сих пор не побит)

 

Потемкин, узнав об многочисленных изменах, в сердцах не раз говорил себе: - Мы русские сильны задним умом. Можно было предугадать все, что хорошо я этой повии сделал, для меня плохо кончится… - И что делать, если у нас нет переднего ума? - с горечью пошутил он сам над собой. Когда тебя посылают на все четыре стороны, надо идти «на юга» - там теплее.

 

Потемкин так и поступил, отправился на юг в Малороссию. Уже, будучи больным, едя в своей золоченой карете по разухабистой дороге, «светлейший» перед скорой своей кончиной, сгорая от ревности и забвения, матеря и дороги и всё на свете, подумал: «Если дорога в Ад чем-то выслана, то она точно не в России, дураки и колдобинные дороги останутся с нею навсегда!»

 

Потом подумал о себе, Екатерине, народе России, сказал историческую многократно повторяемую властью расхожую фразу: «Всякий народ заслуживает ту власть, которая его имеет…»

 

Нимкея-императрица благодаря таким как он поимела: и его, и страну, и российский чуждый ей народ. У идиотов тоже есть мечта. Дураки тоже мечтают!

 

«Светлейший» мечтал, что он первый, и останется таковым при императрице всегда. Он претендовал на более обширную власть, чем та, которую ему соглашалась уступить императрица. Но его мечтам не суждено было сбыться. Оказалось, что он не первый и не последний дурак у нимкени-императрицы на побегушках.

 

В повседневной жизни императрица зачастую использовала две немецкие команды: - это «фас» и «фу»! Команду «фас» она применяла для уничтожения конкурентов, тайных и явных своих врагов, а «фу» к таким как бывший её едрит-фаворит Потемкин.

 

Не доехав, «светлейший» от обиды и огорчения, что его как выжатый лимон использовала повия-императрица, скончался в дороге. По приказу императрицы похоронили «светлейшего из темнейших» не в столице, а в задрипанном, богом забытом Херсоне. В столичном склепе ему место не нашлось.

 

Лишь восторженный Державин помянул его труп в стихах «Водопада», написав:

…Чей труп, как на распутье мгла,

Лежит на темном лоне нощи?

Простое рубище чресла,

Два лепта; покрывают очи… …

Великолепный князь Тавриды?

Не ты ли с высоты честей

Внезапно пал среди степей?..»

 

В своем последнем завещании Грицько Нечеса записал: - Дарю свое тело вместе с внутренностями ставшей мне родной Малороссии!

 

Кто-то из запорожцев на могильной плите краской написал ответ - Нахрен нам такое "г...." нужно, «светлейший»! Потом эту краску стерли, но в памяти запорожцев слова остались навсегда.

 

Эпоха «Светлейшего» кончилась темнотой забвения, фаворитизм Потемкина, в полном смысле этого слова, длился не очень долго, с 1774 по 1779 год.

 

Наступил эпоха Зубовщины. Новый едрит-фаворит Платон Зубов был в фаворе в течение последних лет жизни Екатерины, имел довольно сильное влияние на дела империи.

 

(Для справки уместно вспомнить и еще одного из многочисленных едритов-фаворитов престарелой императрицы. По откровениям вельмож Екатерины, ни одного из своих фаворитов Екатерина, как им казалось, не любила так страстно, как Ланского, находившегося «в случке с ней» с конца семидесятых годов и умершего летом 1784 года от горячки, на двадцать седьмом году от рождения. По этому печальному после кончины Ланского случаю в феврале 1785 года Екатерина писала: «Как видите, несмотря на все газетные толки, я еще не умерла; у меня нет и признаков какой-нибудь болезни, но до сих пор я была существом бездушным, прозябающим, которого ничто не могло одушевить… Ранее она писала другому фавориту: «… не станем утомлять себя вопросами нравственности).

 

Что и говорить, она действительно всю жизнь была существом бездушным, безнравственным, самолюбивым и эгоистичным, её ничто не могло одушевить… Зубов был сильно ревнив, жаден и раним, он страшно ревновал, поэтому сделал все, чтобы избавиться от «Светлейшего», комета которого на Российском небосклоне начала гаснуть, теряя свой пышный павлиний хвост. Узнав о том, что императрица велела отвезти «Потемневшему» состарившемуся Цезарю, как ранее величала Потемкина Екатерина, в качестве компенсации морального ущерба за измену золотую большую купель (ванну), это вызвало негодование нового фаворита престарелой императрицы, он в будуаре желчно сказал Екатерине:

 

- Все для него и для него! Не хватит ли уже светлейшему? Я бы и сам в такой золотой купели охотно искупался.

 

- Что ты хочешь? – спросила Екатерина. - Хочу в подарок получить Васильково (с 12-ю тысяч крепостных)!

 

- Да, но я подарила Васильково светлейшему!

 

- Ну и что, зачем ему оно! Да и вообще, зачем Потемкину ехать в Петербург? Кому он здесь нужен? Мне он не нужен, тебе тоже, ведь у тебя есть я - Платон Зубов! На лице Зубова блуждала язвительная улыбка: - Так отпиши Репнину, чтобы светлейший сюда не ехал.

 

- Потемкин же фельдмаршал, наместник, гетман. Как мне написать, чтобы не ехал?..

 

- А кем он был до этого, и кто его был отец, помнишь? Папаня его, Потёмкин Александр, со службы долгой, на которую забрали его прямо из-под венца, на седьмой десяток только майором стал; под Азовом из лука татарского он в бок был стрелян, под Нарвою прикладом шведским по черепу шарахнут, у Риги порохом обожжён изрядно, под Полтавою палашом зверски рублен, а в несчастном Прутском походе рука колесом мортиры помята. Это ты его сынка Гришку сделала таким! Сейчас он нос задрал до небес, хотит, чтобы его все «светлейшим» называли, однако не зря его казаки за глаза Темкиным-Потемкиным прозвали. Он темный человек, недоброжелательно заметил Зубов императрице. По-моему Темкин-Потемкин – это второй Иван Мазепа при Петре 1. Он даже опасней этого гетмана. В его подчинении на юге страны скопились все основные силы империи. Нельзя давать такому человеку такую большую власть. И мне неизвестно куда он направит эту армию: на Стамбул или к нам в столицу.

 

- Хорошо, ты меня убедил Платоша! Я велю, чтобы он сюда не приезжал, а оставался Бендерах на югах.

 

Так светлейший задолго до Бендеры, стал «бендеровцем». Екатерина секретно предписала князю Репнину: если Потемкин все-таки дерзнет явиться в Петербург, она не станет удерживать его в столице. А Репнину - в отсутствие светлейшего! - следует как можно скорее заключать мир с Турцией, после чего всю армию Потемкина распустить.

 

Спрашивается, куда делась прежняя любезность Екатерины (см. Потемкин. Личная переписка», которая писала трогательные письма князю:

 

(Справочно: письмо от 1 марта 1774. С.-Петербург) «Голубчик мой, Гришенька мой дорогой, хотя ты вышел рано, но я хуже всех ночей спала и даже до того я чувствовала волнение крови, что хотела послать по утру по лекаря пустить кровь, но к утру заснула и спокойнее. Не спроси, кто в мыслях: знай одиножды, что ты навсегда. Я говорю навсегда, но со временем захочешь ли, чтоб всегда осталось и не вычернишь ли сам. Великая моя к тебе ласка меня же стращает. Ну, добро, найду средство, буду для тебя огненная, как ты изволишь говорить, но от тебя же стараться буду закрыть. А чувствовать запретить не можешь. Сего утра по Вашему желанию подпишу заготовленное исполнение-обещанье вчерашнее. Попроси Стрекалова, чтоб ты мог меня благодарить без людей, и тогда тебя пущу в Алмазный, а без того, где скрыть обоюдное в сем случае чувство от любопытных зрителей. Прощай, голубчик».

 

Вот еще образец женского лицемерия: «Гришенька, здравствуй. . Во-первых, приму тебя в будуаре, посажу тебя возле стола, и тут Вам будет теплее и не простудитесь, ибо тут из подпола не несет. И станем читать книгу, и отпущу тебя в пол одиннадцатого. Прощай, миленький, не досуг писать. Поздно встала. Люблю тебя премного. Напиши, каков в своем здоровье. Прощай, сударик»

 

Другой образец лицемерия Екатерины: (от 19 марта 1774) «Нет, Гришенька, статься не может, чтоб я переменилась к тебе. Отдавай сам себе справедливость: после тебя можно ли кого любить. Я думаю, что тебе подобного нету и на всех плевать. Напрасно ветреная баба меня по себе судит. Как бы то ни было, но сердце мое постоянно. И еще более тебе скажу: я перемену всякую не люблю. Quand Vous me connaitres plus, Vous m'estimeres, car je Vous jure que je suis estimable. Je suis extremement veridique, j'aime la verite, je hais le changement, j'ai horriblement souffert pendant deux ans, je me suis brule les doigts, je ne reviendrai plus, je suis parfaitement bien: mon coeur, mon esprit et ma vanite sont egalement contents avec Vous, que pourrai-je souhaiter de mieux, je suis parfaitement contente; si Vous continuees a avoir l'esprit alarme sur des propos de commer, saves Vous ce que je ferai? Je m'enfermerai dans ma chambre et je ne verrai personne excepte Vous, je suis dans le besoin prendre des partie extremes et je Vous aime su-dela de moi meme {Когда вы лучше узнаете меня, вы будете уважать меня, ибо, клянусь вам, что я достойна уважения. Я чрезвычайно правдива, люблю правду, ненавижу перемены, я ужасно страдала в течение двух лет, обожгла себе пальцы, я к этому больше не вернусь. Сейчас мне вполне хорошо: мое сердце, мой ум и мое тщеславие одинаково довольны вами. Чего мне желать лучшего? Я вполне довольна. Если же вы будете продолжать тревожиться сплетнями кумушек, то знаете, что я сделаю? Я запрусь в своей комнате и не буду видеть никого, кроме вас. Если нужно, я смогу принять чрезвычайные меры и люблю вас больше самой себя (фр.)».

 

Какими только ласковыми эпитетами не обращалась Екатерина к Григорию Потемкину, она писала ему; Миленький, моя юла… Гяур, москов, казак… Цезарь… Милая милюша… Милая милюшечка, Гришенька… Душенька Гришенька… Душа моя, душа моя, здравствуй! Мой милый дружочек… Миленький голубчик… Миленький, душа моя, любименький мой… Сердце мое… и другие.

 

Но все это, все эти слова, ласковые обращения, как не обидно было обманутому князю, остались где-то позади его карьеры, она кончилась с приходом новой пассии императрицы.

 

Правильно говорят, когда женщина называет мужчину умным и красивым, то подразумевает, что он дурень первостатейный, который чуть краше обезьяны.

 

Как горестно заметил князь Потемкин, когда его отстранили от руля и императорской кормушки: - Русские не сдаются. Их просто разная сволота сдает…

 

Говорят, что есть два способа понять женскую логику, однако не один из них не работает…

 

В общем, в конце своей карьеры «светлейший» получил от своей любовницы, как говорили казаки: дулю в шляпе!

 

В Российской империи наступили другие времена, наступила Зубовщина, другой едрит-фаворит стал у большой лоханки императорской власти. Мы не станем рассказывать вам обо всех едритах-фаворитах Екатерины, отметим только, что фаворитизм, как явление, ноу-хау перенесенное ею с Запада на Восток, нанес огромный убыток всем народам Российской Империи. Любовные связи императриц стали не просто достоянием общественности, а движущей и направляющей государственной силой. Занимая важные должности, фавориты обладали огромной властью, играли огромную роль в принятии политических решений.

 

Неизмеримы и средства, потраченные на фаворитов, они баснословны, ни один монарх на Западе не тратил столько средств отобранных у народов империи на содержание такого «гарема». Английский посланник Гаррис ради интереса вычислил, во что обошлись империи, точнее народам империи, фавориты Екатерины Второй: - Наличными деньгами они получили от неё более 100 миллионов рублей (при тогдашнем русском бюджете, не превышавшем 80 миллионов в год).

 

Это была огромная сумма, разделенная на какой-то десяток официальных её любовников. Стоимость принадлежащих фаворитам земель также была огромна, её невозможно было даже оценить. Кроме того, в подарки входили крепостные крестьяне, дворцы, много драгоценностей, утвари и посуды.

 

Таким образом, фаворитизм в России был своеобразным стихийным бедствием, как чума, или неурожай, голодомор для народов империи. Это чуждое нормальному человеку явление разоряло всю страну и тормозило её развитие. Вот почему Россия тогда начала постоянно отставать от Запада в своем экономическом, промышленном и общественно-политическом отношении, что не могло сказаться и на последующей жизни этой громадной по территории страны.

 

Завоевать такую громадную территорию они смогли, а вот обустроить до сих пор не могут. Деньги, которые должны были идти на образование народа, открытие школ, развитие искусства, ремесел, промышленности и сельского хозяйства, уходили на личные удовольствия фаворитов Екатерины и уплывали в их бездонные карманы.

АРЕСТ АТАМАНА

- Милая родина, что ты грустна,

Трудные выпали нам времена,

Чувство смятения с болью в сердцах,

Солнца затмение в наших умах,

Стыд, разорение, даже позор,

Словно украл душу родины вор.

Самое грустное в этом во всём,

Сами себя развалили, свой дом…

 

А сейчас мы с вами, друзья, отдадим должное последнему атаману вольной Запорожской Сечи Петру Ивановичу Калнышевскому. После ликвидации Сечи первоначально Петра Калнышевского отправили доживать свой век в родное село Пустовойтовку в сопровождении (точнее под конвоем) эскадрона гусар генерала Текелли.

 

Однако спустя некоторое время его неожиданно для запорожских казаков арестовали. Когда эскадрон гусар ворвался в его имение, он сказал жене, говоря о Екатерине: «Яка пташка, така й письня. Що ще можно було ждаты вид Катерыны!»

Через несколько лет путь жены Петра Калнышевского на этой скорбной земле кончился... Знало тогда бедное сердце жены, детей и внуков, они как будто чувствовали, что атамана видит последний раз меня на этой грешной земле. А как они его хотели еще повидать! Сколько слез и сколько молитв было ими произнесено, хотели дождаться, но не дождалась...

 

В доме и всех заимках атамана московитами был произведен тщательный обыск. Взламывали двери топорами и ломами, всё перевернули верх дном, искали компромат на Петра Калнышевского. Всё тщательно переписывалось и многое изымалось: записи, бумаги, письма, деньги, книги и даже Библия.

 

На момент избрания его Кошевым атаманом Петр Калнышевский был достаточно богатым человеком. При аресте в его зимовниках и хуторах было описано 639 лошадей, 1076 голов крупного рогатого скота, 14045 овец, 2175 пудов зерна. При нем каждый казак Сечи был богаче любого зажиточного крестьянина в России.

 

Особенный интерес для дознавателей Екатерины составляли письма атамана, переписка и архив Сечи. Обыск длился очень долго. Дело шло к вечеру. Когда обыск был закончен, царский дознаватель секунд майор Иван Базилев сказал: «Атаман можете сделать наказ по дому, не скоро вы вернетесь сюда, - он дал еще им всем вместе помолиться в зале, где часто атаман принимал гостей.

 

Атаман, видя все это, думал: как быть? Сознаться?.. Но в чем!.. Он взял на руки внучку, донес до ворот, поцеловал и отдал её дочери...

 

Его повели... Как понял атаман, предал его подхорунжий, хоть он и был казацкого христианского исповедания, но очевидно казака подбили следить за атаманом и обо всем доносить куда следует...

 

Калнышевскому было больно за него... Полгода до этого у подхорунжего умерла от коликов в животе дочь. Печальная участь, может эта беда, и сломала человека.

 

Атамана заковали в кандалы у местного кузнеца, посадили в крытую повозку, с небольшим занавешенным оконцем, чтобы не видно было, кого везут и повезли.

 

Повезли мимо разоренной Сечи, обгоревшие головешки куреней, церкви производили мрачное впечатление. Выехали в степь и поплелись проселочной дорогой в Московию. В щель в дверях конвоя и в неплотно занавешенном окне была видна полоска света - полоска свободного мира: мимо плыли степные поля, перелески, редкие села и люди.

 

Никто не оглядывался, да и трудно было догадаться, что в таком снаружи безобидном тарантасе внутри томится сердце кошевого атамана Запорожской Сечи. В тарантасе было душно, телега тряслась на кочках. Мысленно он прощался со всем этим и вдыхал, наслаждался запахами родины, - когда он увидел все это, скорее всего некогда.

 

Так тайно, как и многих вольнолюбивых атаманов и гетманов Украины, в закрытой телеге, под усиленной охраной московиты переправили атамана в распоряжение Военной коллегии.

 

За черными, небольшими железными дверями подземелья Военной коллегии для него, начинался другой мир. Мир темноты, неизвестности и клопов. Мир холода, грязи и вшей. Мир страданий и унижений. Мир бесконечных ожиданий, что принесет следующий час, следующий день, год...

 

Кормили атамана один раз в день, гречневой или овсяной кашей и водой с хлебом. Самое трудное в этой школе тюремного выживания, как и всем узникам, впервые попавшим сюда, для атамана было все-таки начало из начал особой атмосферы тюремного узника. И это понятно почему, поскольку начало если не пугает, то настораживает любого человека. Подобно тому, как сначала надо быстро окунуться в холодную воду реки, чтобы потом стало немного теплее (тело адаптировалось к воде), тогда и страх перед холодом (неизвестностью) проходит.

 

Атамана еще раз обыскали, отобрали все, что могло привести на взгляд тюремщиков к самоубийству. - Смешные люди, - подумал атаман, - он всегда хотел жить, и будет жить долго, сколько это возможно, а они палачи думают иначе.

 

Атаман почувствовал себя не в своей тарелке, когда конвою сказали: - Смотрите, он особо опасен!

 

В камере, в которую его первоначально привели, никого не было, он был один. Атаман в начале немного беспокоился по поводу того, что арестованным с ним казакам, дознавателями будет специально сказана брехня насчет того, что он якобы раскололся, продался. Они могут поверить этой брехне, и начнут говорить все, что надо и не надо.

 

Однако потом атаман подумал, что его казаки тертые калачи и их на мякине не проведешь.

 

В камере атаман молился и переживал за семью и товарищей по Сечи. После уюта дома, ласки детей, улыбки жены, после дорогого общения братов казаков, после обильного духовного и физического стола, надо сказать, стены камеры давили на него, и довольно сильно. В камере было тесно, не развернешься. Два-три шага вперед и стена, поворот, столько же обратно и опять стена.

 

От лежания у атамана начинают болеть кости, ибо в камере нет ничего, даже охапки соломы, а на нем надето лишь то, что было на момент ареста. А арест был в сравнительно приемлемую теплую погоду, зимнюю одежду тогда он не носил.

 

Начались допросы. Ему предъявили типичное для казацких атаманов и гетманом обвинение. Дознаватель с явной насмешкой сказал: - Думали, думали мы с его Превосходительством тайным советником, что тебе прилепить и решили прилепить измену…

 

- Теперь дьявол порадуется за них, - подумал Калнышевский.

 

Ночью он спал урывками. Клопы заползали под одежду и кусали.

 

Оценивая сделанное, атаман Коша, конечно, не жалел ни о чем, сознавая, что в стане врагов, будет сделано все, чтобы наказать его как можно строже: казнить – не миловать. Атаман верил и чувствовал, что многие братья казаки, молятся, сочувствуют ему. Хотя при этом он сознавал и переживал, что не все казаки поняли и приняли его решение оставить без боя их Запорожскую вольницу. Главное чтобы сечевики и сельчане не осуждали его. Это для него многое значило.

 

Втайне, будучи здесь в подвалах Военной коллегии он ждал какой-нибудь привет, весточку с воли. Но прорваться такой весточки через кордоны Военной коллегии было невозможно.

 

- Как парадоксально построена жизнь, - думал, сидя в одиночке атаман, - преступница Екатерина убив своего мужа царя Петра III теперь правит бал, а он своим умом и трудом добившись признания его атаманом на всеобщей Сечевой Раде, должен быть казнен. Это она императрица должна быть казнена, а не он…

 

Подписать признания престарелого атамана в Военной коллегии принудили изощренные пытки, унижения и бессонные ночи. Каждую ночь его уводили на допрос, а на рассвете, обессиленного, волокли назад и бросали прямо у порога камеры. После этих новейших по тем временам допросов, во время которых дознаватели-истязатели всячески унижали и оскорбляли атамана, его святыню - Запорожскую Сечь, он практически не разговаривал со своими истязателями - катами, замкнулся в себе.

 

Его душевное состояние, можно описать такими немного видоизмененными словами известной украинской поэтессы Леси Украинки:

«Его душа постреляна, порубана словами,

Душа его от раны знемогае,

Неначе стриламы и гострыми мечами.

Десныця здалеку его тут досягае…»

 

Петру Калнышевскому было ясно, что-то доказывать, упорствовать и опровергать клевету совсем бесполезно занятие. Зачем на это бесполезное занятие тратить свои силы и энергию, сопротивляться системе бессмысленно. Полностью опровергал он лишь обвинение в измене, да и кому он изменял или изменил? Его выбрала на атаманство всеобщая Запорожская Рада, и он присягал ей на верность, а не императрице! Какая же здесь измена, да еще в пользу Турции, с которой он всю свою сознательную жизнь воевал? В глазах, в поступках, в его думках всю жизнь царила забота о Сечи, и горел согревающий пламень к родине, какая здесь измена…

 

В его измену, как, впрочем, и во многое другое не верили и сами палачи, им нужно было лишь признание. После того как атаман «признал» себя «противником царя и отечества?», то его больше не стали вызывать на допросы, и, сидя в одиночной камере, он мог отдаться своим мыслям. Так было состряпано в 1776 г. так называемое «Дело государственной военной коллегии о предательстве кошевого Петра Калнышевского в пользу Турции».

 

Военной коллегии, в конце концов, свершилась комедия вердикта над атаманом за якобы измену в пользу Турции. Перед так называемым судом зачитали доносы явных врагов и личных противников атамана. Здесь учли все доносы, которые писались на атамана в Петербург, начиная с 1767 года. Так, в январе 1767 года полковой старшина Павел Савицкий собственноручным письмом ставил в известность Петербург, что кошевой атаман вместе с войсковым писарем и войсковым есаулом готовятся в ближайшие месяцы изменить императрице, коль скоро не решатся в пользу Коша пограничные споры. Если верить доносителю, высшая казачья старшина уже договорилась "выбрать в войске двадцать человек добрых и послать их к турецкому императору с прошением принять под турецкую протекцию".

 

В так называемый "просвещенный" век Екатерины, когда доносы поощрялись, правительством и общество было заражено ими, никто не мог быть застрахованным от обвинений в государственной измене или иного государственного преступления.

 

На закрытом заседании коллегии, которая длилось несколько минут, Петру Калнышевскому выносят приговор - смертная казнь, "за великоважную вину, о которой явно по делу…" К Екатерине попали и более свежие доносы о том, что якобы престарелый атаман Коша Петр Калнышевский тайно пытается наладить контакты с той частью сечевиков, которая после разгона Сечи не сдалась и образовала за границей Задунайскую Сечь. Подвергши старого атамана допросам «с пристрастием», как это делалось всегда в Военной имперской тайной коллегии и, не добившись ничего существенного в признании своей вины. Коллегисты-чекисты на основании доносов на атамана состряпали вердикт, который отправили императрице.

 

Надо отметить, что Екатерина II в России ввела так называемую фаворитскую систему правления, при которой многие государственные вопросы решались под влиянием сменяющих друг друга едритов-фаворитов. Это была отличительная черта правления Екатерины II от других монархов. Но если в Григории Орлове и его братьях императрица нуждалась как в опоре трона и могучей силе, стоящей во главе русской лейб-гвардии, то следующий ее фаворит, подпоручик-кавалергард Александр Васильчиков, был не более чем забава и утешение. Васильчиков появился через десять лет после переворота 1762 года, когда Екатерина была полновластной самодержицей, не нуждавшейся более в офицерах, которые защищали бы ее и престол, и теперь она могла позволить себе роскошь приблизить к своей особе молодого красавца, в чьи функции входили лишь заботы о любовных утехах с государыней.

 

В царствование Екатерины, прозванной запорожскими казака Екабелиной за ее сексуальные домогательства, посылали обыкновенно к Анне Степановне Протасовой на пробу избираемого в фавориты Ее Величества. По осмотре предназначенного в высокий сан наложника матушке-государыне лейб-медиком Роджерсоном и по удостоверению представленного годным на службу относительно здоровья, не зараженных триппером или сифилисам едритов, препровождали завербованного к Анне Степановне Протасовой на трехнощное испытание – стоит или не стоит. Когда нареченный удовлетворял вполне требования Протасовой, она доносила всемилостивейшей государыне о благонадежности испытанного, и тогда первое свидание было назначено по заведенному этикету, высочайше для посвящения в сан наложника конфирмованному. Перекусихина Марья Саввишна и камердинер Захар Константинович были обязаны в тот день обедать вместе с избранным. А в 10 часов вечера, когда императрица была уже в постели, Перекусихина вводила новобранца в опочивальню благочестивейшей, одетого в китайский шлафрок, с книгою в руках и оставляла его для чтения в креслах подле ложа помазанницы…

 

Так официально была признана проституция в верхних эшелонах власти России. После Васильчикова пост едрита-фаворита занял небезызвестный князь Григорий Потемкин, который тоже прошел эту унизительную для мужчины проверку на «профпригодность».

 

После князя у любвеобильной старушки Екатерины была еще куча мала едритов-фаворитов. Среди них были Зорич и двадцатичетырехлетний кирасирский капитан Иван Николаевич Римский-Корсаков. Последний оказался первым в конкурсе претендентов на должность фаворита, победив еще двух офицеров - немца Бергмана и побочного сына графа Воронцова – Ронцова.

 

Тогда у русских аристократов существовал обычай давать своим внебрачным, но признанным ими сыновьям так называемые "усеченные" фамилии, в которых отсутствовал первый слог родовой фамилии. Поэтому внебрачный сын князя Воронцова имел дурацкую для русского языка фамилию Ронцов. Лучше бы звучала фамилия Ранцев.

 

В России на этот счет родился юморной анекдот, про барона немца по фамилии Зас и русского вельможи Ранца, они решили поженить своих детей и дать им объединенную фамилию – Засранцевы. В Сибири, на юге Тюмени, где кроме европейцев жили и степняки, был распространен другой смешной анекдот. Немец Раз женился на дочери местного богатого бая по прозвищу Ибаев, при слиянии их фамилий молодые носили тоже смешную фамилию.

 

Но сейчас нас интересует не первые два фаворита, а третий по счету едрит-фаворит Григорий Потемкин. Поскольку именно с его подачи решалась судьба Петра Калнышевского.

 

Накануне Екатерина прислала записку-письмо князю Потемкину, своему третьему фавориту-едриту, после графа Орлова и Васильчикова. В нем она писала в свойственной ей женской, лисьей обольстительной манере общения с фаворитами, следующее:

 

- Здравствуй Гришенька! Приезжай завтра с утра пораньше. Приму тебя в будуаре, посажу тебя на диване возле стола, и тут нам будет теплее. Потом станем почту смотреть, читать.… Отпущу тебя, сударик мой, в половине двенадцатого. Пока, миленький… Вчера поздно встала. Люблю тебя премного…

 

Утром, когда императрице еще спала, к ней в будуар ввалился Григорий Потемкин Там они занялись сначала приятным, а потом некоторыми делами и делишками, как говорится: сочетая приятное с полезным.

 

Среди бумаг требующих рассмотрения императрица нашла Докладную Военной коллегии на Петра Калнышевского. Она спросила своего миленького едрита-фаворита:

 

- Гришенька! Что ты думаешь на счет этого престарелого кошевого атамана Калнышевского, который сидит сейчас вместе со старшинами в подземелье Военной коллегии?

 

- Что пишут из коллегии?

 

- Вердикт их, что он тайно переписывался с казаками, бежавшими за границу.

 

- Что есть доказательства, перехвачены письма? – вопросительно спросил императрицу князь.

 

- Нет, писем нет, есть только доносы.

 

- Бесценная моя, доносы и жалобы, поди, и на меня тебе пишут. Но ты, ведь, не веришь этой писанине. Или веришь? – с улыбкой спросил князь.

 

- Что ты, миленький! Я тебя так люблю и как себе верю. Но как с этими казаками поступить? Ты ведь у меня гяур, москов, казак. Еще о-го-го какой казак, - шутя, заметила императрица фавориту.

 

- Давай я съезжу на юг, посмотрю, что и как, похлопочу там об устройстве бывших запорожцев во вверенных мне губерниях, переговорю с казаками на счет атамана Коша и пришлю тебе письмо по этому поводу. Хорошо!

 

- Да моя юла! Приезжай поскорей! Буду ждать тебя с нетерпением…

 

Потемкин, съездив на юг страны, посмотрев и переговорив с нынешней козацкой старшиной о настроении казаков. Решил, чтобы не допустить бунта их, надо убедить Екатерину о необходимости создании войска Донского и Астраханского казачьего войска, а также о постройке флотилии транспортных судов для обеспечения коммуникаций на Азовском море. Старшины казаков посоветовали ему не применять смертную казнь к бывшему атаману Коша Петру Калнышевскому, это может вызвать возмущения в казацкой среде. Поразмышляв над этим, Потемкин, как и обешал, написал по этому поводу Екатерине письмо, следующего содержания:

 

Всемилостивейшая Государыня! Вашему Императорскому Величеству известны все дерзновенные поступки бывшего сечи Запорожской кошевого Петра Калнышевского и его сообщников судьи Павла Головатого и писаря Ивана Глобы, коих вероломное буйство столь велико, что не дерзаю уже я, Всемилостивейшая Государыня, исчислением онаго трогать нежное и человеколюбивое Ваше сердце, а притом и не нахожу ни малой надобности приступать к каковым--либо изследованиям, имея явственным доводом оригинальные к старшинам ордера, изъявляющие великость преступления их пред освященным Вашего Императорского Величества престолом, которою по всем гражданским и политическим законам заслужили по всей справедливости смертную казнь. Но как всегдашняя блистательной души Вашей спутница добродетель побеждает суровость злобы кротким и матерним исправлением, то и осмеливаюсь я всеподданнейше представить, не соизволите ли высочайше указать помянутым, преданным праведному суду Вашему узникам, почувствовавшим тягость своего преступления, объявить милосердное избавление их от заслуживаемого ими наказания, а вместо того по изведанной уже опасности от ближнего пребывания их к бывшим запорожским местам повелеть отправить на вечное содержание в монастыри; из коих кошевого в Соловецкий, а протчих в состоящие в Сибири монастыри с произвождением из вступающего в секвестр бывшего запорожского имения -- кошевому по рублю, а протчим по полуполтин на день. Остающееся же за тем обратить по всей справедливости на удовлетворение раззоренных ими верноподданых Ваших рабов, кои, повинуясь божественному Вашему предписанию, сносили буйства бывших запорожцев без наималейшего сопротивления, ожидая избавления своего от десницы Вашей и претерпев убытков более, нежели на 200 000 рублей, коим и не оставлю я соразмерное делать удовлетворение. Всемилостивейшая Государыня!

 

Вашего Императорского Величества всеподданнейший раб Князь Потемкин Апреля 21--го дня 1776-го года.

 

Если бы казаками был учрежден «Орден Иуды», то он бы был вручен за № 1 козаку Грицьку Нечесе (Григорию Потемкину) за предательство интересов козачества, уничтожения Запорожской Сечи, усиления имперского колониализма и геноцида местного населения.

 

Куда делась его хвала, букеты дифирамбов, стремление записаться в козаки, ближе познакомиться с запорожцами, оказать им услугу, втереться в друзья, в «січові товарищи»…

 

По «милости светлейшего» так жестоко решилась судьба 86-летнего кошевого атамана. Потемкин не хотел принародно осудить последних представителей Сечи Запорожской. Их просто не за что было судить, они воевали на стороне Москвы.

 

Поэтому он предложил императрице разделаться с неугодными запорожцами «без пыли и шума» административным путем. Такие методы расправы с опасными врагами вполне устраивали императрицу. Беззаконие не смущало ни её, ни Потемкина. Все делалось скрытно и быстро.

 

Осужденного атамана забрали из подвалов Военной коллегии и под значительным конвоем скрытно в закрытой телеге запряженной тройкой лошадей повезли на Север к Белому морю в печально знаменитый Соловецкий монастырь, где в нечеловеческих условиях содержались в большинстве своем не бандиты и убийцы, а неугодные императрице лучшие умы России.

 

25 июня 1776 года Калнышевского вывезли из Москвы в Архангельск, как тогда говорили - отправили в "страну медведей и снегов". Конвой состоял из кучеров, солдат и офицеров. Возглавлял отряд секунд-. Кроме того, в его отряде был унтер-офицер и пять рядовых солдат. Военная контора дала Пузыревскому наставление, чтобы он "содержал арестанта в крепком присмотре и во время пути от всякого с посторонними сообщения удалял".

 

Таким образом, атамана из конторы везли с большим эскортом в несколько экипажей, запряженных тройками лошадей. На одной ехал начальник конвоя, следом унтер-офицер, за ним ехал в закрытой повозке атаман с двумя солдатами конвоя, позади еще трое рядовых конвоиров. Все телеги были запряжены тройками лошадей, поскольку путь был не близкий и арестанта было предписано доставить незамедлительно в Соловецкий монастырь. На телегах сопровождения размещался провиант, личные вещи солдат и офицеров и попутный груз для архангельского губернатора, всего было девять подвод. Личных вещей кроме одежды у атамана не было, такому как он, «опасному арестанту» не положено было их иметь. Закованного в кандалы арестанта под конвоем сначала, таким образом, доставляли в Архангельск. В дороге и на привалах караул действовал согласно путевой инструкции, которую выдавала канцелярия тайных розыскных дел. Инструкция представляла собой большой документ, включавший до дюжины параграфов. В качестве примера приведем выдержки из инструкции начальнику стражи сопровождения, сопровождавшему вместе с солдатами до Соловков закованного в ручные и ножные кандалы ссыльного: "По приеме тебе из тайной конторы помянутого колодника и указа за печатью в пакете, не заезжая никуда и не объявляя о нем, ехать прямо настоящим трактом до объявленного монастыря со всяким возможным поспешанием и по приезде в оный монастырь означенный указ подать и оного колодника объявить того монастыря архимандриту в самой скорости и в приеме его требовать расписки и по взятьи той расписки ехать тебе обратно в и по приезде оную расписку объявить в тайной конторе. Будучи в пути содержать тебе оного колодника под наикрепчайшим и весьма осторожным караулом и посторонних до разговоров и ни для чего к нему не допускать и видеться ему ни с кем, також и писем никаких ни к кому писать [не давать]; бумаги, и чернил, и пера и прочего, чем можно написать... ему не давать, и об нем никому ни под каким видом не сказывать, чего ради дабы о нем никто не мог звать. На ночлегах становиться тебе с тем колодником на таких дворах, на которых бы никакого другого постоя и жительствующих того дому не было. Пищу ж и питье оному колоднику покупать и ему давать, сперва отведывая тебе самому и смотреть над ним накрепко, чтоб он каким случаем в пути и на ночлегах утечки, тако ж над собой и над тобой с солдатами какова повреждения не учинил и для того ножа и прочего, чем можно себя умертвить, отнюдь бы при нем не было. А ежели, паче чаяния, оный колодник, будучи в дороге, станет произносить каковые не пристойные слова, тогда класть ему в рот кляп, который вынимать только тогда, когда пища давана быть имеет, а о том его непристойном произношении содержать секретно и записывать тебе самому и по приезде оную записку объявить в тайной конторе".

 

Все указы подробно излагали правила содержания арестантов: одних предписывалось сажать в земляную тюрьму, других содержать в казематах "под крепким караулом до смерти", скованными в ручные и ножные кандалы или без них, привязанными цепью к стене или без привязи, третьих использовать "вечно в тягчайших трудах", четвертых поместить "в среде братии" (то есть сослать под надзор монахов).

 

Под таким усиленным конвоем атаман был в пути до Архангельска более двух недель. В начале пути в первую неделю конвоиры следовали инструкции, не говорили сами с колодочником и недопускали к нему никого на постоялых дворах. Секунд-майор первого Московского пехотного полка Александр Пузыревский долго присматривался к атаману, вспоминая, где он его видел. Потом вспомнил, что встречался с ним в штабе у Разумовского.

 

Однажды, когда они остановились на ночлег в одном постоялом дворе он спросил арестованного: - Если я не ошобаюсь вы Кошевой атаман Запорожского войска?

 

- Да, господин майор!

 

- Интересно за что вас отправляют на Соловки?

 

- Как за что! За то, что верой и правдой помогал России сокрушить нашего общего врага, османов.

 

- Не может быть! Мы ведь вместе воевали, я вас помню по штабу княза Розумовского.

 

- Выходить мы товарищи по оружию!

 

- Выходить! Только сейчас вы ссылный, а я начальник караула сопровождения.

 

- Нас разъединили, из друзей и товарищей по оружию превратились в ссыльных и конвоиров. Хреновая раскладка сил и сторон.

 

- Да необычная! - Вы кто по национальности?

 

- Шляхтич!

 

- Да, судьба-судьбинушка! Польшу тоже ведь разделили на части. Как вы попали на российскую службу?

 

- А куда деваться бедному шляхтичу.

 

- Понятное дело.

 

В комнату, в которой они говорили, вошел унтер-офицер, беседу пришлсь прекратить. Тот доложил начальнику конвоя, что лошади накормлены, определены в стойла, караул распределен на дежурство, комната для отдыха майору подготовлена. Пузыревский сказал: - Хорошо! Идите отдыхать, завтра в шесть (часов утра) отправляемся в путь.

 

После этого отношения между начальником конвоя и ссыльным атаманом улучшились. Пузыревский уже не смотрел на атамана как на опасного преступника, а Петр Калнышевский на него как на злобного надзирателя. Атаман понимал, что поляк просто выполнял приказ своего начальства.

 

В дороге, где они останавливались на ночлег, атаман ставил перед собой воду, которую ему давали попить, и молился, молитвой путника, говоря: «Прошу Господа силу насытить воду Светом Своим, несущим силу великую, силу страха разгоняющую и приносящую людям великое благословение на удачу и везение в любом начинании благом, не приносящем вред людям другим, ибо не зла желаю я в делах своих, но добра, и не страхом жить хочу, но радостью великой благой Силы, которую прошу прикоснуться к воде для моего душевного становления и для жизненного пути благословения, и путь мой не принесет мне страшных и рискованных дел, и событий не будет неприятных и ненужных, ибо Господу доверяю жизнь свою. Аминь!

 

Затем атаман выпивал глоток этой живительной влаги, перед продолжением неприятного дальнейшего пути на Север. Остальную воду использовал для умывания. Так атаман и его конвоиры, спустя две недели добрались до самого Белого моря, белого от холода, снега и льда.

 

Настоятелю Соловецкого монастыря Досифею указы, обязывающие поступать с арестантами так, как в ведении сената предписано. Особую "заботу" проявили о "главном преступнике" - бывшем атамане низового запорожского войска.

Начальнику Соловецкой тюрьмы предложили "посылаемого туда узника содержать за неослабным караулом обретающихся в том монастыре солдат".

 

11 июля 1776 года Калнышевского доставили в Архангельск, а оттуда на нанятом у купца Воронихина за двадцать рублей судне перевезли в Соловки и сдали архимандриту на вечное заточение.

 

В подмогу караулу архангелогородский губернатор Е. Головцын нарядил из губернской роты сержанта и трех рядовых, которых разрешал оставить постоянно в монастыре для охраны каземата бывшего кошевого, если Досифей сочтет возможным и необходимым сделать это.

 

Помощь Головцына караульными Досифей отверг решительно и не совсем вежливо. Сержант с тремя солдатами был отправлен обратно в Архангельск.

 

Архимандрит не собирался делиться с губернатором лаврами тюремщика Калнышевского. Свое поведение Досифей оправдывал ссылкой на синодальный указ, предписывавший ему содержать "былого атамана" под охраной монастырских солдат.

 

Досифей, согласно предписанию коллегии распорядился монастырским солдатам и монахам-надзирателям посадить Петра Калнышевского, как наиболее опасного преступника в подземелье в самую глухую камеру одиночку, где заключенные долго на этом свете не задерживались и быстро умирали из-за жутких условий содержания.

 

30 июля он сообщал в Синод, что накануне он принял от Пузыревского арестанта Калнышевского и посадил его по царскому указу в один из самых мрачных казематов Головленковой тюрьмы, находившейся в башне одноименного названия, которая расположена в южной стороне крепостной стены.

 

Кроме множества башенных и внутристенных склепов, в монастыре, к стыду "святой обители", были еще более жуткие земляные, или, правильнее, подземные тюрьмы, воскрешавшие в памяти времена средневековой инквизиции. Как и каменные ячейки в стенах и башнях кремля, их широко использовали в XVIII веке.

 

Самой страшным заточением считалось заточение в земленную яму. Такая яма в земле для арестантов находилась в Головленковой башне, что у Архангельских ворот. Земляная тюрьма представляла собой вырытую в земле яму глубиной вдва метра, обложенную по краям кирпичом и покрытую сверху дощатым настилом, на который насыпали землю. В крышке прорубали дыру и закрывали ее дверью, запиравшейся на замок после того, как туда опускали узника или пищу. Потолком ямы иногда служил пол крыльца, хозяйственной или церковной постройки. В боковой двери, которую наглухо забивали, оставляли щель для подачи пищи арестанту. Дверь расшивали в тех редких случаях, когда нужно было вытащить заключенного из погреба, и вновь забивали, когда несчастного сажали туда. Заключение в земляную тюрьму считалось самым тяжким наказанием.

 

Трудно представить себе большее варварство, чем то, когда живого человека "навечно" опускали в вырытый в земле темный и сырой погреб, часто после экзекуции, закованного в "железа". В земляных тюрьмах водились крысы, которые нередко нападали на беззащитного арестанта. Известны случаи, когда они объедали нос и уши у колодников. Давать же несчастным что-либо для защиты строго запрещалось. Один караульщик был нещадно бит плетьми за то, что нарушил это правило и выдал "вору и бунтовщику Ивашке Салтыкову" палку для обороны от крыс.

 

Узники земляных тюрем годами не видели солнца, не отличали дня от ночи, теряли счет суткам, неделям и годам. Только некоторых из них иногда вынимали из ямы, водили в церковь, а по окончании службы снова опускали туда. Заточение туда было ужасным, условия существования в каменном мешке Головленковой тюрьмы были нечеловеческие. В монастыре колодников охраняли солдаты, находившиеся после конфискации соловецкой вотчины на иждивении государства. Военное начальство дало такое указание командиру соловецкого отряда: "Строже охранять ссыльных, а при необходимости силой усмирять их потому, что архимандриту делать это неудобно и неприлично".

 

Генерал-губернатор лично распорядился учредить в монастыре в дополнение к четырем имевшимся караулам главный караул при Святых воротах. Не полагаясь на указания военных властей, архимандрит снабжал охранников своими строжайшими инструкциями. Все эти меры предосторожности оказались излишними. При существующем монастырском режиме никакого организованного выступления обреченных на верную и мучительную смерть арестантов не было на Соловках, да и быть не могло. По прибытии в монастырь арестанта обыскивали, отнимали у него деньги, вещи и принимали имущество на хранение. Деньги выдавались заключенному казначеем под расписку по мере надобности в них, а вещи - в тех редких случаях, когда колодника освобождали из заточения или переводили в другую тюрьму. "Новичку" давали одежду с указанием срока носки, посуду, простейшие постельные принадлежности, отправляли в каземат и велели страже "содержать по указу без всякого упущения". К поступившему арестанту прикрепляли монаха для увещевания. Пищей заключенных не баловали: кормили "хлебом слезным" да водой. Некоторым выдавали, кроме воды и хлеба, щи и квас, оговаривая при этом: "а рыбы не давать никогда".

 

Только со второй половины XVIII века заключенным стали назначать продовольственный паек "против одного монаха", то есть иноческую норму. Об этом мы узнаем из Правительственных грамот, в которых всегда упоминалось, как довольствовать ссыльного. Монашеский оклад во второй половине XVIII века составлял 9 рублей. За выдачу арестантам питания и одежды правительство рассчитывалось с монастырем. Колодников использовали в тяжелых монастырских трудах. Арестанты пекли хлеб, рубили дрова, возили воду, убирали нечистоты. Осенью и зимой, когда остров был отрезан от внешнего мира, в монастыре не было посторонних людей, и возможность побега ссыльного исключалась; "рядовым", не секретным, арестантам жилось свободнее. Днем они выходили из своих келий, встречались друг с другом, делились мнениями и переживаниями, хотя официально всякие взаимопосещения и разговоры были строго запрещены. На ночь колодников разводили по местам и запирали.

 

В период навигации и наплыва паломников строгости усиливались. Из каморок колодников не выпускали. Начальство опасалось, что ссыльный может затеряться в толпе и при помощи какого-нибудь сердобольного богомольца "утечку учинит". Кстати, о побегах. Кажется, не было такого места заключения, откуда не сумел бы бежать русский человек. Соловецкий остров, несмотря на все его отрицательные природные особенности, не составлял в этом отношении исключения, только почти все побеги заканчивались печально для беглецов. Дальше острова сумели уйти немногие счастливцы. Достичь твердой земли удалось единицам. Заключенных, которых ловили после неудачного побега, перемещали в более надежные казематы, усиливали охрану и снижали им суточную норму хлеба, чтобы не сушили сухарей для очередного "сбегу".

 

Кроме обычных арестантов, в монастырской тюрьме содержались "особо опасные преступники" из числа секретных, которых привозили в монастырь без указания не только вины, но даже имени и фамилии. Безымянные арестанты имели клички или номера и содержались в имевшихся уединенных местах или в специально оборудованных для них казематах. Важные секретные арестанты, присланные с предписанием, "чтобы ни они кого, ни их кто видеть не могли", получали на руки кормовые деньги, и караульные солдаты покупали им съестные припасы, при этом последние нещадно грабили своих заключенных. Отдельных анонимных колодников охраняли специально присланные для этой цели команды. Из камер их никогда не выпускали. Кельи особо опасных секретных преступников не только запирали на замок, но еще запечатывали снаружи специальными печатями.

 

Назначенный для охраны арестантов офицер был снабжен такой инструкцией: "Когда он, колодник, посажен будет в тюрьму, тогда к нему приставить караул, и всегда бы с ружьями было по два человека на часах: один от гвардии, а другой из монастырских гарнизонных. Двери б были за замком и за твоей печатью, а у тюрьмы окошко было б малое, где пищу подавать; да и самому тебе в тюрьму к нему не ходить, нежели других кого допускать, и его, колодника, в церковь не допускать. А когда он, колодник, заболеет и будет весьма близок к смерти, то по исповеди приобщить его св. тайн в тюрьме, где он содержится, и для того двери отпереть и распечатать, а по причащении оные двери запереть тебе своею печатью и приказать хранить накрепко...".

 

Как правило, ссылали в Соловецкий монастырь людей бессрочно. Грамоты XVIII века пестрят выражениями: "послать до кончины живота его никуда неисходно", "навечно", "впредь до исправления". До самого конца XVIII века в монастыре не было специального тюремного замка. В XVI-XVIII веках местом заточения служили здесь каменные ниши, сделанные строителем кремля монахом-зодчим Трифоном в самой городовой стене и внутри башен Корожанской, Головленковой и других. По замыслу соловецкого архитектора, каменные мешки должны были служить погребами для снарядов и пороха в военное время, но предприимчивое монастырская верхушка во главе с архимандритом нашли им другое применение. Погреба превратили в казематы монастырской тюрьмы. Башенная или внутристенная камора - это полое пещерообразное пространство неправильной формы от 2 до 4 аршин длины, от 1,5 до 3 аршин ширины. Каменная скамейка (место для сидения и спанья) – вся обстановка клетушки. В некоторых уединенных башенных казематах узник не мог лечь, вытянувшись во весь свой рост. Он вынужден был спать в полусогнутом положении. Через всю толщу стены в каморку было прорублено окошко, перегороженное тремя рамами и двумя металлическими решетками. В клетушке стоял вечный полумрак, сырость и холод. В каменный мешок заживо замуровывали несчастных узников. Многих из них бросали в эти гробы окованными по рукам и ногам после истязаний, с вырванными языками и ноздрями, иных еще приковывали цепью к стене.

 

Кто попадал в каземат Соловецкого монастыря, того можно было вычеркивать из описка живых. О нем ничего не знали ни родственники, ни друзья, никто не видел его слез, не слышал его стонов, жалоб и проклятий.

 

Вот в такие нечеловеческие условия был надолго "замурован" в каменном каземате Соловецкого монастыря атаман войска Запорожского Петр Калнышевский

 

Как известно из письма Потемкина, Калнышевскому должны были выдавать по одному рублю в сутки за счет конфискованных войсковой казны и его личного имущества. Пузыревский передал монастырским властям только 330 рублей, отпущенных казной на содержание бывшего кошевого атамана. Эти деньги архимандрит сразу же прибрал к рукам, спустя некоторое время, видя, что деньги на атамана не поступают, обратился к Головцыну (письмо от 23 июня 1777 года) с просьбой перевести на следующий год назначенную сумму, дабы "оный кошевой за неимением себе пропитания не мог претерпеть глада и в прочих нуждах недостаток". В это время атамана кормили впроголодь.

 

Вначале "порционные деньги" на Калнышевского выдавала монастырю на год вперед Архангелогородская губернская канцелярия из сумм, полученных от казны. Однако часто возникали перебои в перечислении денег.

 

11 июля 1782 года Соловецкий архимандрит Иероним вызвал к себе иеромонаха Иоанну из казначейства, который вел бухгалтерию монастыря и велел ему отписать в Синод, что с 26 июня 1781 года он не получает на Калнышевского денег и "оный кошевой через годичное слишком время состоит на штатном монастырском содержании, от чего монастырь себе напрасный убыток несет".

 

Синод отписал письмо по этому поводу в Сенат. Сенат отписал вернуть монастырю не выданные за прошлые месяцы кормовые деньги на Калнышевского в указном размере и впредь производить выдачу их из Вологодской казенной палаты из доходов Вологодского наместничества. Однако в руки никаких денег арестантам не выдавали, архимандрит тратил их по своему усмотрению.

 

В архиве сохранилась "Тетрадь, данная конторой монастырского правления казначею иеромонаху Иоанну, для записи выдачи кормовых денег бывшему Сечи Запорожской кошевому Петру Калнышевскому". Из дела видно, что один из караульных солдат аккуратно, раз в месяц расписывался у монастырского казначея за деньги на содержание охраняемого арестанта, но до арестанта эти деньги не доходили.

 

На первый взгляд по бухгалтерии Петр Калнышевский получал достаточно денег на свое содержание, и не должен был испытывать голод и холод. На эти деньги можно было худо-бедно питаться и одеваться.

 

Но арестантские деньги разворовывались как монастырскими, монахами, так и караульными солдатами, которые закупали продукты. Кроме того, монастырь вынудил Калнышевского из ассигнований на его содержание, выделить средства на «ремонт" ямы, в которой он сидел, где в дождь был целый потоп. А в конце отсидки монастырские забрали все деньги, которые атаман должен бы получить при своем освобождении.

 

Архимандрит за счет их заказал для монастыря богатое евангелие (работы московских мастеров) весом более 34 фунтов серебра, о чем охотно повествуют соловецкие настоятели, забывая при этом, что они просто грабили атамана. Впрочем, такая практика была по всей Руси великой: грабь ограбленного.

 

(Справка. СОЛОВЕЦКИЙ МОНАСТЫРЬ, основан был в 30-х г.г. ХУ века на Соловецком острове в Белом море. Это в начале был обычный мужской монастырь, вначале он играл значительную роль в хозяйственном освоении Поморья. Это потом власти российской империи сделали из неё «тюрьму народов».

Узников Соловецкого монастыря было много, срединих сподвижник Т.Г. Шевченко Г.Л. Андрузский… Связанный с самодержавием и всем ему обязанный, Соловецкий монастырь всегда действовал бок о бок с царизмом, ревностно искоренял "крамолу", угрожавшую в одинаковой степени как светским, так и духовным эксплуататорам.

Страшная тюрьма Соловецкого монастыря занимала исключительное по своему положению место. Она была секретной государственной темницей. Сами цари замуровывали туда наиболее опасных врагов абсолютизма. Соловецкий острог был также главным монастырским застенком, каторжным централом духовного ведомства. По жестокости режима соловецкая тюрьма не имела себе равных.

Там царили более суровые порядки, чем в других монастырях и во всех светских местах заключения. В земляных ямах, в крепостных казематах и в чуланах острога гноили, доводили до умопомешательства, заживо хоронили узников. "Духовные пастыри" стада Христова, как заправские жандармы, выполняли обязанности надзирателей, стражников, шпионов и палачей.

Монастырская тюрьма на Соловецком острове была самой древней, самой суровой и до XIX века самой вместительной из всех монастырских тюрем. Туда ссылали не одних религиозных вольнодумцев. В Соловецкий острог, как в самый строгий застенок Синода, заключали наиболее опасных врагов политического строя, всяких "супротивников" властей, обвиняемых в "дерзновении и буйстве", произносителей "злохулительных слов" на особы царской фамилии, распространителей "воровских бредней", государственных "преступников", которые тогда именовались "ворами и бунтовщиками".

Долгое время глубокая тайна окутывала все, что творилось в соловецкой тюрьме. До конца XIX века в печать не проникало никаких сведений о монастырском заточении вообще, о соловецкой тюрьме и ее режиме в частности.

Лишь в народе бродили глухие таинственные толки да распространялись различные слухи о соловецких казематах. Подобно упомянутым оплотам самодержавия, он расположен на острове одноименного названия, который отделен от большой земли морским проливом.

К западу ближайший материковый населенный пункт город Кемь находится от монастыря в 60 верстах. От острова до города Онеги (юго-восток) - 180 верст, до Архангельска - 300 верст. Монастырь находился вдали от центра, на острове, который к тому же две трети года (с октября до конца мая) был окружен плавающими льдами и совершенно отрезан от мира.

Тысячи людей были замучены здесь только за то, что они имели и отстаивали свои мысли и убеждения. Большинство арестантов кончало свою жизнь в казематах монастырского острога. Нельзя назвать не только точного, но даже приближенного числа соловецких казематов.

Ансамбль Соловецкого монастыря, включал в себя сам монастырь и принадлежащие ему скиты, культовые, жилые и хозяйственные постройки, расположенные на блажащих островах. Архитектурный ансамбль монастыря включает в себя: крепостные стены с башнями, трапезная с Успенским собором, Преображенский собор (ХУI в.), церковь Благовещения (конец ХУI - начало ХУII веков.), каменные палаты и подземные казематы (ХУII век).

В 60-70-е г.г. ХУII века один из центров раскола русской церкви. В 1668-76 г.г. произошло восстание в Соловецком монастыре. Участники: монахи, не принявшие церковной реформы Никона, крестьяне, посадские люди, беглые стрельцы и солдаты, а также сподвижники атамана С. Т. Разина.

Карательная царская армия (свыше 1 тыс. человек) овладела монастырем после почти 8-летней осады монастыря. В ХУI века и по начало ХХ - место ссылки всех инакомыслящих.

В 1923-39 г. на его территории образовали Соловецкий лагерь особого назначения - «Соловецкая тюрьма особого назначения» (в народе сокращенно - СТОН). В СТОНЕ содержались главным образом политические заключенные и так называемые «враги народа».

В Великую Отечественную войну в 1942-45 г. здесь размещалась «Школа юнг» Военно-морского флота. МФ.

С 1967 г. Соловецкий монастырь стал музеем-заповедником.

В 1991 г. монастырь возвращен Русской православной церкви)

 

В этом печально знаменитом Соловецком монастыре, для заключенных был изобретен особый режим содержания. Он своей изощренностью и жестокостью превзошел «лучшие традиции» царских тюрем. При этой так называемой системе «мертвых коридоров» заключенных содержали в звуконепроницаемых одиночных камерах, облупленных и выкрашенных в серый цвет. Никаких «лишних», то есть личных, вещей заключенным иметь не полагалось. Встречи в этой тюрьме-монастыре с родственниками были запрещены. Если бы присланные «зеки» стали чинить непослушание и своевольство, то рекомендовалось смирять их «по монастырскому обыкновению нещадно». В монастыре смиряли нещадно: за малейшее неповиновение пороли плетьми, сажали на цепь, заковывали в кандалы, бросали в погреб. Многие подначальные, подобно заключенные, по воле архимандрита познакомились с крепостными казематами.

 

Условия содержания присланных в монастырь «под караул» (кроме особо секретных) и под присмотр в значительной степени определялись двумя обстоятельствами.

 

Во-первых, классовой принадлежностью ссыльного. Богатые и знатные люди могли откупаться от работ.

 

Во-вторых, строгость режима зависела от настоятеля монастыря, который был «первейшей властью» на острове, полным и неограниченным хозяином с комендантскими правами. Синод предписывал архимандриту поступать с арестантами «по точной силе тех указов», по которым они присланы, но грамоты применять по своему разумению, исходя из конкретной обстановки.

 

Некоторые могут утверждать, что ссыльным жилось лучше при гуманных настоятелях. Но беда вся в том, что «добрых» тюремщиков как раз не было и нет. Жестокостью по отношению к ссыльным отличались все соловецкие игумены. Они добровольно и ревностно исполняли обязанности жандармов. По распоряжению архимандритов, за незначительное нарушение тюремных порядков ссыльных «морили гладом», перемещали из казематов в погреба, избивали и калечили. Замеченных в послаблении арестантам и в нарушении инструкций об их содержании также строго наказывали.

 

Известен случай, когда городничий монах (важное лицо в иерархической лестнице соловецкой братии) Сосипатр Круглый был в смирении на цепи двое суток за то, что по своей инициативе увеличил окно в тюрьме одного заключенного путем «отнятия доски».

 

В монастыре было свое «лобное место», на котором палач в монашеской рясе истязал арестантов, подначальных, работных людей и даже провинившихся иноков. Так называемая «Обитель мира, любви и прощения» часто оглашалась стонами и воплями наказуемых. На площади, где истязали людей, много было «истрепано плетей, изломано батогов и березовых прутьев; много изуродовано человеческих спин, изорвано у несчастных жертв кожи и мяса! А сколько пролито слез и крови!». Остается сожалеть, что никто из ссыльных XVIII века не оставил нам подробного описания своих страданий, только чуть об этом рассказали паломники, которые летом приезжали в монастырь.

 

Причина этого понятна. Если арестант был грамотный, то инструкция всегда и неизменно требовала изъять у него «перо, чернила, бумагу, карандаш, бересту, камень красный и прочее, к письму способное». Караульные обязаны были следить, чтобы никто из посторонних не поднес арестанту письменные принадлежности и чтобы ссыльный «никаких писем ни к кому не писал».

 

Вот в таких тюремных условиях Петр Калнышевский промучился десятки долгих и тягостных для свободолюбивого козака лет. Причем он относился к категории особо опасных и секретных заключенных. В холодной сырой яме размером 1 на 2 метра он провел 16 лет. Лишь потом спустя годы его перевели в обычную, но тоже одиночную келью, в которой он проживет еще долгих 9 лет. На воздух его выводили лишь три раза в год - на Пасху, Преображение и Рождество.

 

Таким образом, ему разрешалось покинуть темную келью только три раза в год, и лишь в последние годы перед освобождением начали выводить его на знаменательные богослужения и в монастырскую трапезную без права говорить с кем-либо. Но этот запрет не всегда выполнялся, соседи по трапезе иногда переговаривались между собой, делились новостями с материка.

 

Вот так поступила коварная императрица с теми, которые сослужили хорошую службу России в борьбе с басурманами за выход к Черному морю. На этом можно было бы, и закончить наше повествование о последнем атамане запорожской вольной казацкой республике, с ее выборным атаманом и казацкою старшиною, но при этом мы упускаем не мене важный в его биографии этап жизни - 25 лет адской жизни, страданий и мучений в каменном мешке Соловецкого монастыря.

 

Давайте всё же проследим мы с вами, друзья, этот последний страшный жизненный этап великого, феноменального, крепкого как кремень человека, Петра Калнышевского, сумевшего прожить наперекор всем чертям в каменном мешке 25 страшных лет и не потерявшего вплоть до последнего своего часа: ум, рассудок и великую силу духа.

В СОЛОВЕЦКОМ КАЗЕМАТЕ

- О, паутина иллюзий!

Что душу поранит до слез,

Создав волшебную музу,

Соткав паутину из грез.

Мечты о счастливой доле,

Где жизнь, как вино, хороша,

Где нет тюремной неволи,

Свободна, как ветер, душа.

Но опустившись на землю,

Идет он своею стезей,

Иную он жизнь не приемлет,

Здесь горе всегда со слезой…

 

Известный русский писатель Федор Достоевский в своем романе «Преступление и наказание» очень образно описал сложные переживания своего вымышленного главного героя романа Родиона Раскольникова, попавшего в тюрьму за «решетку», при чем в более щадящие условия, чем наш герой.

 

Однако попадись писателю подлинные материалы сосланного в Соловецкий монастырь атамана войска Запорожского, Петра Калнышевского, под его пером родился бы другой шедевр, который образно можно было назвать: «Наказание не за преступление, а за заслуги!».

 

И потрясенный мир узнал бы много больше о внутреннем мире человека и не просто человека, а человека большой человеческой души, громадной жизненной энергии и несломленной долгим заточением воли и жажды жизни, который спас два братских народов от братоубийственной войны.

 

В этой связи, отдавая должное Петру Калнышевскому, попытаемся мы настолько насколько возможно и позволяет талант, рассказать вам о том, что пережил этот не сломленный АТАМАНИЩЕ за 25 лет пребывания в одиночной камере Соловецкого монастыря – главной и самой страшной тюрьмы России.

 

Атаман Запорожской Сечи Петр Калнышевский стал не первой и не последней жертвой национально-колониальной политики империалистической России. Он со старшинами всегда поддерживал Россию, воюя на стороне её против Великой Порты, хотя среди казаков были сторонники перейти под турецкий протекторат.

 

Дело в том, что порой казакам лучше жилось под османами, которые предоставляли казакам больше льгот, чем Россия.

 

Таким образом, Петр Калнышевский оказался без вины виноватым, мало того практически пожизненно заключен в одиночную камеру, без права переписки и общения с родными, близкими и казаками Коша.

 

Одиночество и Человеческое Общение - это два противоположных полюса мира, как жизнь и смерть. Одиночество для многих людей - это одно из самых страшных страданий в жизни. Оно приносит душевные муки, беспокойство и тревогу, боль разочарования, лишает сна и аппетита.

 

Одиночество – это эмоциональное стрессовое переживание, когда человеку трудно, когда он чувствует упадок сил, свое бессилие и опустошение. Недаром, во все времена самым тяжелым наказанием являлось помещение человека в одиночную тюремную камеру, без всякой связи с внешним миром.

 

Еще древние люди говорили, что жизнь – это человеческое общение, возможность находиться среди других людей, говорить с ними, общаться. В свою очередь смерть – это значит потерять общение, расстаться с человеческим обществом, онеметь.

 

Будучи посаженный в одиночную камеру Екатериной II на 86-м году жизни и выпущенный через 25 лет 15 марта 1801 г. из «одиночки» Соловецкого монастыря царем Александром I , Петр Калнышевский прожил на тот момент, страшно подумать, аж 110 лет.

 

Только вдумайтесь, друзья, в эти цифры, это не просто цифры, а долгие тюремные годы далеко не простой жизни Петра Калнышевского в казематах Соловецкого монастыря, и вы поймете, какой это был человек. Дай Бог вам, друзья, и нам прожить столько, сколько прожил он. Естественно прожить всем дома, в семье, а не в одиночной камере, да еще в печально известных Соловках.

 

Когда четыри стражника и два здоровенных мужланов в рясах (монахов) сопровождавшие этого «опасного государственного преступника» спустились с атаманом вниз по лестнице в подземелье к его камере, Калнышевский увидел перед собой маленькую аршина в два вышины, дверь с крошечным окошечком в середине её.

 

Стражник открыл ключом ржавый замок, тот заскрипел, душки его разомкнулись, толкнув рукой кованую тяжелую дубовую оббитую полосками железа дверь, он сказал Калнышевскому: - Входи! Это теперь будет твоя келья. Молись Пресвятой Богородице, может, и вымолишь прощение.

 

Атаман, нагнувшись, втиснулся в проем двери и вошел в келью, она была не прямоугольной, а почему-то в форме горизонтального усеченного конуса выложенного кирпичами (очевидно, самая крайняя).

 

Келья имела, как потом обмерил ее Петр Калнышевский в длину четыре аршина, шириной в сажень, высота при входе в три аршина, в узком коническом конце полтора аршина. При входе направо Петр увидел скамью, служившую одновременно и ложем. На другой стороне остатки разломанной печи. Стены в камере были сырые, заплесневелые, воздух затхлый, спертый. В узком конце кельи находится маленькое окошечко вершков шесть в квадрате; луч света, точно украдкой, через три рамы и две решетки тускло освещает этот страшный каземат.

 

Атаман подошел к окошку и попытался через него посмотреть на свет божий. Он с трудом через него разглядел кладбище, находящееся прямо перед окошком.

 

- Прекрасен вид из окошка, не правда ли? Келья очень хороша, в ней сможете долго и хорошо отдохнуть, - усмехаясь, сказал офицер, довольный своей шуткой.

 

- Да, хороша келья, - не совсем весело произнес атаман, - лучших апартаментов видно для меня не нашли.

 

- Для тебя в самый раз! – сказал начальник Соловецкого отряда. – Тебя предписано, как и твоего предшественника, который помер здесь, содержать под особым контролем.

 

- Интересно, кто здесь до меня сидел? – спросил атаман надзирателя.

 

- Некий капитан Сергей Алексеевич Пушкин.

 

- Интересно за что его упекли сюда?

 

- У него при аресте нашли штемпель и литеры для печатания фальшивых ассигнаций. Как говориться его поймали на горячем и посадили остыть в холодную камеру.

 

- Я слышал, что за такие дела казнят, а не садят в одиночку.

 

- Наша Благодетельница Матушка императрица Екатерина II милостива, поэтому заменила ему казнь на пожизненное заключение, но он на этом свете здесь у нас долго не задержался, помер намедни.

 

- Передайте императрице мою благодарность за столь комфортные условия содержания! – с насмешкой произнес Калнышевский.

 

- Передам! – засмеявшись, ответил офицер и закрыл за собой тяжелую дверь.

 

Замок заскрипел, и Петр Калнышевский остался в тягучей полутьме один.

 

Новое жилище гетмана можно сравнить с гробом, где: «На аршине пространства живет, точнее, существует человек».

 

* * *

 

Здесь в мрачной камере, оставшись один на один со своим внутренним миром, Петр стал понемногу осознавать глубину человеческого бытия, времени у него для этого было достаточно.

 

Он стал анализировать свою прежнюю жизнь, и готовиться к неминуемой, пусть и не желанной встречей со смертью – последнему в жизни шагу в вечность.

 

К новой жизни в подземелье Соловецкого монастыря атаман отнесся довольно просто. Он ясно понимает свое положение, не ожидал в будущем ничего лучшего и хорошего. Он не питал никаких призрачных надежд (что свойственно некоторым другим заключенным попавшим в аналогичные условия) на скорое освобождение. Поэтому Петр Калнышевский выработал для себя особую стратегию и тактику жизни в подземелье. Он и при жизни умел планировать все наперед и добиваться поставленной цели.

 

Кошевой атаман для своего времени был достаточно образованным человеком и читал в святых книгах, о том, что были отшельники, которые годами одиноко жили в пустынных местах земли в землянках-кельях без обычной домашней пищи и общения с людьми, питались лишь тем, чем бог послал: ящерицами, змеями и прочими малосъедобными вещами. Причем жили в таких условиях они там очень долго. Некоторые из таких отшельников потом становились пророками, их считали святыми.

 

На небольшом столике он нашел Священное Писание - Библию, очевидно прежний жилец этой камеры, который скоропостижно скончался, читал это Святое Писание, но так и не дождался освобождения.

 

Рядом с Библией на крохотном столике размещалась масляная лампада. Вот и все убранство, которое обнаружил атаман в этом мрачном помещении.

 

Устав от дальней дороги, атаман лег на железную кровать с грязным тюфяком, и заснул. Петра Калнышевского окружала непроглядная, липкая, мерзкая темень, царившая внутри кельи-склепа. Мир вокруг в его рваном сне выглядел каким-то мрачным, серым, как перед грозной бурей на Днепре. Когда мощные грозовые тучи стелились низко над полуметровыми волнами, ветер гнул пирамидальные тополя как простую лозу, а в небе сверкали многокилометровые молнии. Эта буря смерчем пронеслась над Сечью, перед глазами атамана возникли развалины Запорожской Сечи. Печально и жутко выглядели погорелые постройки с каменными печными трубами, которые мрачными скелетами стояли вдоль улиц и дорог. Развалины Центральной церкви, как бы укоряли атамана, глухой как стон колокольный звон, звонил заупокойную. И повсюду проезжая по Кошу, атаман видел одно и то же, запустение, разорение, грустные лица, которые как тени бродили среди развалин. Видя это разрушение, от боли у атамана сердце сжималось. В голову ужами и ящерицами лезли мрачные мысли: - Прав ли я был, когда уговорил казаков не браться за оружие?.. Такие тревожные, грустные мысли теснились в голове спящего атамана.

 

Проснулся он от скрипа маленького окошка в двери, в «кормушку» просунули ему два сухаря и кружку воды, сказали: - Это твой завтрак!

 

Петр взял его и положил на стол рядом с Библией. Есть он сразу не стал. По старой казацкой привычке, Петр, насколько позволяли габариты кельи, стал разминать свои мышцы и кости. Потом, сунув сухари в кружку с водой, размягчив их, стал медленно жевать, как бы продлевая наслаждение скудной этой трапезой.

 

Здесь ему пришла юморная мысль: - Эх! Где мои былые застолья, с медовой горилкой та с красным маленьким перчиком внутри, гарным толщиной с ладонь шматком сала, зеленым лучком и чесночком, да еще в развеселой казацкой компании.

 

Вспомнилось ему як его жинка годувала великовозрастного онука (внука) Ивана. У неи у духовци в чавунци був зварен чудовый густый наристый украинский борщ з куркою.

 

- У нас, - подумал атаман, - борщ насипають, а не наливають! Це москали як жиды щи тут с тараканамы наливають!

 

На столе в хати тогда стояла склянка з домашнею сметаною и чаривна смачна домашняя украинська ковбаса та добрый шматок сала. А у плетеного з лозы кошика, накрытого билою хусткою, приемно пахло печивом. У билому глечеку рядом був кисляк.

 

- Рубай Иванко! – пидохотив онука вин. Иванко сив до столу й почав наминаты, аж за вухами у него лящало. - Будьмо яка дома!

 

Поешь борщику з сметаною, - мылуясь онуком казала жинка.

 

Онук зрубав цилу миску борща, а потим рубанув курку. - А тепер, онучек, покуштуй домашней ковбасы, - попросыла жинка.

 

Онучек зъив циле кильце ковбасы, за одно попробував буженины й сала.

 

- Поишь ще пирогив! – запропонував атаман, дивуясь гарным апетитом онука. – Добрый козак росте! – подумав вин.

 

- Це не пироги, а сирники, - зауважила жинка.

 

- Рубай козаче, атаманом будешь! – пидохочив онука вин. – Краще бабули их тут тоби нихто не спече.

 

Такие далекие воспоминания о хате, жене и внуке Иване пришли атаману в голову. - Де (где) теперь мои сыны та онуки?

 

- Вздохнул, думая о них, сказал сам себе атаман. - Что-то холодновато здесь, надо разогреться.

 

Эх! Разомну я свои кости и "сбацаю" веселого гопака. Тут в Соловецком монастыре, поди, такого никогда не было, не видели и не слышали, чтоб в одиночной камере заключенный на пожизненную отсидку плясал гопака, - усмехнулся в усы Петр. - Пусть знают наших!..

 

И атаман, разминая кости, пустился, на сколько позволяло пространство плясать гопака, напевая слова известной украинской песни:

- Сам пью,

Сам гуляю,

Сам стелюся,

Сам лягаю…

 

Потанцевав, атаман в более-менее хорошем расположении духа прилег на кровать и подумал: - Однако не станем отчаиваться, будем уповать на Бога и на товарищей по Кошу. По мере сил буду молиться и благодарить Бога за все хорошее, что я успел сделать при жизни в Сечи. Ну, а у тех, кого я обидел, буду прощения просить у Бога, за все прегрешения и ошибки которые совершил, живя порой в грехе, за пролитую невинную кровь. Бог позволил мене по непостижимой для меня милости, прожить 86милости Божией, живу уже 87 лет на этой грешной земле, поживем и еще. Надо показать этой немкини-императрицы, что справжни (настоящие) козаки, николы (никогда) не падают духом, а я все-таки атаман, и цель у меня здесь будет одна - пережить эту гадину и выйти на свободу не сломленным. Не дождётся она от меня прошения о помиловании.

- Сколько видел, пережил я, - подумал атаман, - но неизменным у меня оставалась одно – казацкая воля и душа. Она (воля) в сердце со мной с самого моего босоногого детства. Ее у меня никому не отнять. Даже здесь находясь в этой мрачной камере, я свободен, пусть не физически, в мыслях своих, в образах я свободен. Эту свободу у меня никому не отнять.

 

По великой милости Божьей, мне сохранили жизнь, заменили казнь на одиночную камеру. Что ж буду благодарить Бога за это, а жить можно везде, главное не отчаиваться и верить в Бога и еще лучше в своего бога, который находится внутри меня, в моем сердце, и я переживу всех врагов своих.

 

Надо сказать, что, попав в такие нечеловеческие условия, в которые попал престарелый атаман, у многих узников возникали различного рода изменения психики. К неблагоприятным условиям содержания атамана в Соловецком монастыре следует добавить, что Петр Калнышевский был постоянно закован в кандалы. Часто человек со слабой волей, попавший в такие условия, становился неспособным к нормальному восприятию окружающего мира, будь то звук, свет или простая человеческая речь.

 

Однако атаман нашел в себе силы, а главное веру, что все это преодолимо, была бы воля и настойчивость у человека, а этого добра у него хватало с детства. Он долго шел к атаманству и дошел и не отчаялся в трудном пути к этому высокому в Коше званию. Теперь нельзя мне унизить, запятнать это высокое доверие казаков, выбравших меня атаманом Коша.

 

У заключенных в одиночную камеру каземата людей наблюдалось при длительном заключении заметное расстройство памяти. У них возникала сложность сконцентрироваться на чем-либо определенном. Когда человек сидел один одинешенек в камере среди казалось «мертвых коридоров», у многих ехала, образно выражаясь «крыша». Создавалось такое впечатление, что в камере, в котором заключенный длительно сидит, не ощущая времени: какой идет год, на дворе день или ночь, зима или лето, то ему порой кажется, что у него под ногами даже пол куда-то плывет или едет.

 

Человек в забытье просыпается, открывает глаза - и чувствует, как пол и стены убегают от него... Это подобно тому, когда едешь долго на автомобиле по шоссе, то, выйдя из него, тебе кажется, что перед глазами у тебя по-прежнему бежит лента дороги. С этим ощущением многим долго сидящим в одиночках людям часто невозможно бороться. Им невозможно понять, отчего их все время трясет, то ли от жары, то ли от холода. К тому же на островах в Белом море климат морской, воздух холодный и сырой, по сравнению с теплым континентальным климатом, где жил атаман. Однако закаленное в боях, походах, различных невзгодах (холод, жара, голод) тело и душа атамана, стойко переносило все это.

 

В это время, когда появился атаман в Соловках, дни и особенно ночи над морем Белым стояли пасмурные, ветреные и холодные. Даже днем, когда температура воздуха немного повышалась, все время атамана колотили мурашки, и холод болью окутывал всё тело сверху донизу. Один тонкий кафтан и шаровары, непокрытая голова и сапоги, все его одеяние не спасали от холода. Время этого периода года на Белом море было самое тяжелое для узников. Холодно, очень холодно было в подземных камерах и ничего дополнительно на себя не надеть, натянуть, укрыться у здешних заключенных и у атамана не имелось.

 

Если начать делать упражнения чтобы согреться - быстро ослабнешь, ибо питание очень скудное. Из того рубля, что отписала атаману императрица на содержание, монастырские прихлебатели забирали себе львиную долю. Один день кусочек хлеба и вода, в другой - кусочек хлеба и жидкой похлебки черпачок три раза в день, вот и вся еда. От такой еды, голод мучает постоянно, желудок всегда пустой. Норма - кусочек хлеба только развивает аппетит, и опять жди шесть-семь часов до следующей раздачи пищи.

 

Но атаман, как и любой запорожский козак старой закалки был неприхотлив к пище. Его организм быстро перестроился к такому скудному питанию. Как уже говорилось, запорожские козаки были всеядны. В походах, в охранении и на войне, когда есть, было, нечего, они питались всем, чем придется. Ели они при нужде жуков-хрущей, употребляли в пищу и саранчу и прочих букашек и козявок. По зеленой степи, порой закрывая солнце, летали тучи саранчи. Казалось, что светило спряталось за темные облака, так было много этой напасти. И когда кушать козакам в походе было нечего, саранча сама «напрашивалась» в рот. Впрочем, издавна разные народы ели саранчу, кузнечиков, личинок гусениц, их использовали в пищу в жареном, сыром или печеном виде, отрывая у них несъедобные части: голову и крылья. Так делали и козаки при отсутствии в походе пищи. В самых неожиданных местах находили запорожские воины пропитание. Жуки, улитки, лягушки, различные грызуны, все переваривали их крепкие желудки. Конечно, в силу тех или иных причин отдельные народы брезгуют той или иной пищей, например, сало не переносят мусульмане (хотя многие народы, те же украинцы, русские, немцы с удовольствием его поедают), россияне не едят устриц лягушек (итальянцы и французы наоборот считают это деликатесом) и таких примеров можно привести множество. «Не грех в пору и в чужую нору», - посмеивались запорожцы, пробуя искать зерно… в норах степных грызунов. Если удавалось поймать грызуна и наскрести хотя бы горсть его - уже удача, уже работа для желудка. Этого хватало, чтобы продержаться, уйти от погони или, наоборот, настигнуть врага. Из ничтожного запаса муки, к которой примешивали толченые корни, семена и плоды диких растений, казаки на быструю руку пекли в золе коржи, так называемые «загребы». Их запивали водой из любой лужицы и болотца. Воду они обеззараживали, бросая в нее корень аира («татарского зелья»). В степи водилось множество разновидностей птиц, они и их яйца служили в качестве пищи козакам. В реках и озерах было достаточно много разной рыбы, и запорожцы умели их ловить даже руками. В дальних походах запорожские казаки умели обходиться небольшим запасом самых простых продуктов. Скажем, они перетирали пшено с салом. Крупа тогда не намокала, и ее можно было есть даже сырой. На привалах запорожские кашевары умели быстро приготовить кашу, они замоченную крупу ссыпали в полотняный мешок и окунали его в кипяток.

 

Атаман вспомнил случай, когда, будучи в разведке они попали в одну нехорошую переделку. Спасаясь от погони, им пришлось дать по степи большой крюк и спрятаться в глубокой балке, у реки Айдар. Это было далеко от Сечи и чтобы прокормиться, ему с товарищами по разведке пришлось, ловил ящериц и змей, чтобы приготовить из них так называемый «гадючий кулеш». Балка представляла собой глубокий овраг, промытый водой в теле меловой горы высотой. В тех местах и сейчас много таких глубоких расщелин. Они с напарниками разделились, Нечипайзглузду полез по дну балки наверх, а он стал спускаться вниз к реке. Неразлейвода остался с лошадьми, он должен был разжечь костер. Ему первый раз тогда пришлось ловить змей.

 

Атаман вспомнил, каково было ему, спускаясь вниз увидеть ползущую по дну русла змею. Преодолевая страх и отвращение, он вынул саблю, стал осторожно подкрадываться к этой ползучей твари. Змея, почувствовав опасность, спряталась под камень. Поширяв концом сабли в расщелине под камнем он вынудил её покинуть убежище и выползти наружу. Змея попыталась убежать от него, но он настиг её и концом сабли отрубил ей голову. Когда она перестала извиваться он, преодолевая брезгливость, левой рукой приподнял и бросил в мешок. Вторую змею он уже не так боялся и поймал быстро. Спустившись к реке, где хором пели зеленые лягушки, он палкой прибил несколько из них.

 

Возвратившись к товарищам, он довольный собой показал охотничью добычу. Неразлейвода похвалил его, сказав: - Гарный «гадючий кулеш» буде! А жаб зажарим на второе, нежные их ножки, Петро, сойдут за деликатес.

 

Видя, как тот скривился, добавил: - Ничего Петро привыкай, в степи всякий хрущ пища для казака. Нечипайзглузду, кроме змей и ужей, надрал где-то перепелиных яиц. Неразлейвода ножом быстро разделал змей, сварил их в котелке, бросил туда горсть пшена, разбил над котелком несколько яиц, посолил и обед был вскоре готов.

 

В общем, они тогда знатно рубанули: и «гадючий кулеш», и лягушечьи лапки, и печеные перепелиные яйца. Так что куда бы не попал запорожский козак, с голоду он не помрет, смекалка, и тренированность его желудка обеспечат ему жизнеспособность в любых экстремальных условиях.

 

Все что сказано выше, приведено для того, чтобы вы, друзья, поняли, откуда такая выживаемость была у Петра Калнышевского. Поэтому желудок кошевого атамана с детства был достаточно подготовлен к такой скудной пище, что помогало ему выжить при таком с позволения сказать достаточном питании. При этом живность в подземелье монастыря была, здесь водились крысы, мыши, тараканы, пауки и мухи и прочее.

 

От холода атаман спасался комплексными упражнениями, которые он сам себе придумал в этой клетушке и молитвой, которая его согревала. Вера, как известно великая сила, она способна на многое. Здесь он часто использовал старый рецепт своей бабушки, которая всегда когда её внук Петрик простужался, читала ему «Заговор от простуды».

 

Она брала в руки лист бумаги для компресса, ладонями терла листок так, чтобы бумага трещала, и говорила при этом: «Так разотру я болезнь твою. Силой Господа исцелю тебя, данной мне в ладони, и буду благодарить Его, буду славить силу Его, приносящую благо. Буду ладони туда направлять, где болезнь будет тлением касаться, и сила Господа уберет нечистоту от органов твоих и даст скорое лечение. Благословенно Господом тело будет, и защитит его Господь и в дальнейшем, ибо нет большего лечения, чем сила Его. Аминь.

 

Руки бабушка клала к больным местам, держала, пока тепло и влага выступит, а потом прикладывала бумагу и держать её около часа. Болезни отступала. Прикладывая свои руки к больному месту, атаман, как современный лекарь-экстрасенс лечил сам себя. От давящей на уши гробовой тишины, атаману приходилось кричать, чтобы себя услышать. При этом ему казалось, что он слышит что-то вроде негромкого нечеловеческого мычания – создавалось впечатление, что он оглох. Произношение шипящих букв (Ш, Ч, Щ.) в слогах становилось порой непереносимым препятствием.

 

В темной камере всё те немногие предметы, что там есть: столик, кровать, он видел как сквозь густую туманную пелену. Часто у узника монастыря возникала головная боль и тошнота. Порой наступала нарастающая агрессивность, для которой нет выхода... Бить кулаками о стены камеры и кричать от отчаяния - бесполезное дело. В этом случае атаман молился за успокоение, ставил свечку перед собой на столе и, поднеся правую руку к огню, так, чтобы его ладонь чувствовала тепло свечи, вслух говорил, повторяя неоднократно слова:

 

«Рука моя правая, которой совершается крестное знамение, впитает в себя огонь свечи Господней, тепло огня успокоит и расслабит меня, раба божьего Петра, даст проникновение тепла Божественного в каждый орган тела моего. Душе - покой и благополучие, сердцу - успокоение, телу - здравие, духу - чистоту. Будет присутствовать сила помощи Бога на жизни моей успокоением, очищением, облегчением. Аминь!»

 

Перекрестившись, получив успокоение, он с целью экономии тушил свечу, которые давались узнику один раз в неделю. Несмотря на полученное после молитвы успокоение, осужденный на вечное поселение в одиночную камеру атаман, оставаясь в ясном уме, сознавал, что у него, пожалуй, мало шансов выйти отсюда на свободу. Однако в душе у него жила одна главная цель – пережить смерть своих недругов, и он к ней стремился.

 

Вот такие условия попал престарелый 86-летний атаман, это было не жизнь, а мучительная пытка. Но атаман многое видел на своем веку и не сдавался, он хотел жить и надеялся все-таки выйти, выбраться на свободу. Доказать всем и прежде себе самому, что если Богу это надо, то он будет жить и в таких условиях, долгая жизнь научила его всему. Упорства ему для достижения цели было не занимать, вся жизнь его тому доказательство.

 

Надо сказать, что запорожские казаки, не смотря на свою лихую казацкую жизнь, были глубоко верующими людьми, и атаман был такой же, как они. Вера помогала ему во всем. Он спасался от тоски по дому и отечеству тем, что по утрам молясь, читал «Молитву от одиночества»:

 

«Прошу Господа великого услышать меня и дать мне путь новый, удачный для того, чтобы великое Господнее влияние помогло мне насытиться Светом и одиночество мое, нечистым духом вызванное, прошло. Тремя сетями реку перегорожу для того, чтобы не упустить счастье мое и тремя силами Господнего влияния придет судьбы новое решение, и встреча чудом произойдет с тем единственным, кто нужен мне в мире и соединятся пути наши светом Любви истинной. Аминь!».

 

Однажды атаман открыл оставленную Сергеем Пушкиным Библию.

 

(Для справки сообщим, что в Соловецком монастыре был узником еще один Пушкин. Это небезызвестный Мусин-Пушкин Иван Алексеевич (1659 – 1729 г.г.), боярин, возведен императором Петром I в графское достоинство, а в 1717 г. назначен Президентом штатс-контор-коллегии. В 1726–27 гг. был генерал-губернатором Москвы, умер через два года в 1729 г. будучи в ссылке в Соловецком монастыре. Возможно, это была его Библия.)

 

Петр Калнышевский взял машинально Евангелия. Откровением было всё в святом писании, каждое слово буквально жгло. Он подумал: - Разве не могут эти святые слова и убеждения стать моими убеждениями? Они словно написаны для меня - узника Соловецкого монастыря! Что ж буду хранить в своем сердце молитвенную память и с трепетом сердечным взывать к Всемилостивому Господу Богу и Спасу нашему Иисусу Христу. Читая Библию, он с удивлением обнаружил на последнем чистом листе кем-то нацарапанные, очевидно его предшественником, замечательные строки:

- Куда ни брошу взор,

Кругом одни проблемы;

Решетчатый узор,

Обшарпанные стены.

Как мне от них уйти?

Как убежать?

Где скрыться?

Господь, прошу, прости

И научи молиться.

Под гнетом этих уз,

Под тяжестью неволи

Молиться, чтобы пот

Стекал, как капли крови,

Чтоб смог врагов любить,

Лишь счастья всем желая.

Простив – благословить,

На лица невзирая.

Как Ты простил грехи,

Молясь за нас пред Богом,

Чтоб в мире стали мы

Твоим Святым Народом…

 

- Да, - подумал атаман, - как тут полюбить врагов, которые посадили меня, вольного казака, в эту каменную клетку?

 

Поскольку в камере, куда попал атаман, можно было сделать пару шагов. Он старался, насколько это было возможно, постоянно двигаться по ней, при этом, как ни странно ему захотелось петь. Песнь отвлекала его от мрачных мыслей. Атаман пел подряд все песни, которые он знал: и веселые, и грустные. Особенно часто пел атаман песню, которую впервые услышал от кобзаря-бандуриста Петра Соловьяненко уже перед самым своим арестом. Бандурист пел её в корчмах, на базарах и у церквей, народ просил его повторить еще и еще раз.

 

Песня-сказ Петро Соловьяненко будоражила души козаков, у них сжимались сердца и кулаки, женщины не могли порой сдержать слезы. Пел он её в несколько голосов: от себя и народа, от атамана, Васюринського та Яготинського козарлюга, при этом смешно парадировал повию-императрицу.

 

Песня въелась в мозги атамана, проникла до самой глубины души, в ней слышалась боль, крик души своего порабощенного народа. В народной песне-сказе казаков отразилась вся история гибели Запорожской Сечи, и частица его собственной горькой трагической доли. Конечно, кошевой атаман не все слова знал из этой длинной песни-сказа, но отдельные ее места врезались в его память навсегда. Его песня в мрачном подвале Соловецкого монастыря звучала так:

- Катерина вражья бабо,

Ти нас розорила.

Як цариця і шкидниця,

Люд закріпостила…

Катерині вражій жабі,

Грицько так пораїв,

Щоб зігнати запорожців

Та аж до Дунаю.

* * *

У п’ятницю на Солоній

Пушки заряджали,

А в суботу москалі

Під Січ підступали.

Ще не світ, ще не зоря

В неділю світає.

А вже москаль

Степ казацький

Кругом облягає

Став Текелля з москалями

Січу обступати.

Вже ж на річці Базавлуці

Хутора займали…

* * *

Васюринський козарлюга

Не п’є, не гуляє,

Кошевого отамана

Рано пробужае:

«Та встань, батьку отамане,

Кличуть тебе люде,

Ой як станеш ти на башти

- Москаля не буде!»

* * *

Ой, збіглися запорожці,

Щоб до бою стати,

А проти їх святий отець:

- А годі хлоп’ята!..

Яготинський козарлюга

По Січі гуляє,

Та все пана Кошового

Вірненько благає:

«Дозволь батьку Кошовий

Нам на башти стати,

Текеллию генералу

З плеч голову зняти.

Москаль стане з нападати,

А ми з палашами.

Нехай слава не поляже

Поміж козаками!..

* * *

- Бережися ж Калнишевський

Від чистого ставу,

Бо втеряєш Запорожжя

І козацьку славу!

Не вберігся Калнишевський,

Та й од синього моря

Завдав Січі та Вкраїні

Великого горя…

* * *

- Не дозволю вам, козаки,

Та й на башти стати,

Кров єдину, християнську

Грішно проливати!..

* * *

- Писав Калнишевський

Листи до цариці:

Не чипай мене й Україну,

Не треба гнівити…

* * *

- Батьку, батьку Отамане,

Годі мудрувати,

Підем краще на німкеню

Свого добувати.

Катерино, вража бабо,

Не комизься з нами,

Верни нашу Україну

З першими правами.

Нам доржче::

Звичай-Воля Та втіха, і Слава,

Не скорена ні варягом,

Ні твоїм кагалом…

* * *

- Не вертала Україну

І вертать не буду.

Єсть у мене москалики,

Воювати буду!..

* * *

- Встає хмара з-за лиману,

Іде дощ із неба,

Руйнується Запорожжя

Того тільки й треба.

А кацапи вже й тута,

У Січ вступили,

Військовими клейнодами

Все заполонили.

* * *

Вийшов Калниш-Кошовий

Та й став на скарбниці:

Та й кидайте, козаченьки,

Ратища й рушниці!.

* * *

Пішла ж Москва по куреням

Запас відбирати,

А московські генерали

Церкву грабувати

Та й набрали срібла, злата,

Стали мудрувати:

Яку ж будем запорожцям

Кару завдавати!.

. * * *

Ой взійшов же Кошовий

Та на круту гору:

- Ой та не руйнуйте,

Хоч божого дому!

Зруйнували Запорожжя

Забрали клейноди…

Наробили сіромахам

Превеликої скорботи.

Стали німці та жиди,

Хутора скупляти…

Тоді стали запорожці

Під турка вертати.

Зібралося сорок тисяч

Під турчина жити,

Запряглися бусурманам

Вірненько служити.

Добре було б за Порогом,

За Дунаєм жити,

За звойовану Вкраїну

Якби не тужити.

Заграй, Петре, на бандурі,

Сумно так сидіти,

Що діється на Вкраїні?

Чи її ми діти?

Катерино, клята суко,

Що ж ти наробила?

Степ широкий,

Край веселий

Німцям раздарила…

Багатому розпродала

Від краю до краю,

А бідному зоставила

Те, де поховають.

Наступила чорна хмара,

Грім гремить, йде дощик…

Зруйнували Запорожжя…

Деж Ти, де Ти - Боже!

* * *

Світ великий, край далекий,

Та ніде прожитии

Шука козак свою долю,

А долі немає

Пішов козак світ за очі;

Грає синє море,

Грає серце козацькеє,

А думка говорить:

«Куди ти йдеш, не спитавшись?

На кого покинув Батька,

неньку старенькую,

Молоду дівчину?

На чужині не ті люде,

- Тяжко з ними жити!

Ні з ким буде поплакати,

Ні поговорити...»

* * *

Катерини куля-дура

На майдані впала,

Хоч зживала запорожців

- Не загинула Слава!

 

Песня-сказ своими разящими, как сабля словами будоражила, память, сердце, душу атаман, отвлекала от собственных невзгод, ибо душевные раны для него были больнее телесных.

 

Эту песню и многие другие в устном своем творчестве сберегли и донесли до наших времен запорожские благодарные потомки. А в песне как в зеркале отражалась душа народа.

 

Если бы он мог вернуться назад, в те суровые дни, - думал постоянно атаман. - Если бы время можно было повернуть вспять. Как бы он тогда поступил? Этот вопрос вставал перед ним постоянно сидя здесь в одиночке каземата Соловецкого монастыря. Эту в кавычках «царську Катерини ласку» козаки, да и сам атаман Коша запомнили надолго, на всю жизнь.

 

Так прошли первые трудные пять лет со дня заточения атамана в одиночную камеру Соловецкого монастыря.

* * *

 

Сидя в одиночной камере без весточек с родины, атамана часто мучили угрызениями совести, что не все он сделал, чтобы предотвратить разрушение Сечи. Конечно, он боялся, нет, не за себя боялся, а за десятки, сотни тысяч таких же казаков и за все их «козацькі родини», захваченные в плен войсками кровожадной императрицы. Кто как не атаман Коша еще позаботиться о них? Императрица - нет, и не подумает об этом! Эта властная стерва только о себе, о своём величии думает. Ей, поди, наплевать на все подвластные народы империи.

 

Власть страшная, беспощадная штука. Повия-императрица дорвалась до власти, и не потерпит двоевластия. Скоро она и «светлейшего», этого Темкина-Потемкина «нахрен» пошлет. Неужели этот смоленский валенок, как последний блазень не понимает, что она им просто манипулирует, использует для укрепления своей личной власти. Ей-повии мужики нужны только для двух целей: «едритить» и на её властные цели «фаворитить».

 

Конечно, отдай он приказ атаковать Текеллия, повторилась бы «Петровская» кровавая расправа над плененными козаками и их родными во всех хуторах, селах, зимовниках и паланках Коша. Погибли бы десятки, если сотни тысяч ни в чем не повинных женщин, детей и стариков, не говоря уже об козаках. Атаман понимал, что этим своим болезненным, выстраданным, не ординарным решением о сдачи Сечи на милость этой проклятой лисы-немкини, он хотел, прежде всего, спасти цвет казачества и не допустить кровавой бойни между братьями славянами.

 

Не зря накануне этой трагедии пресвятая Богородице приходила к нему во сне и просила несмотря ни на что не допустить этой братоубийственной сечи. Это был бы великий грех, который бы камнем висел у него на душе всю жизнь. И атаман с архимандритом не допустил это кровавой войны между козаками и московитами. Он не взял этот тяжкий грех на душу. Хотя шанс у казаков был, они могли, как когда-то турка разгромить войска Текелли, или, по крайней мере, прорвать окружение и уйти с куренями за Дунай.

 

Так сделали в ту памятную ночь тысячи козаков под руководством куренного отамана Андрея Ляха. Они взяли с собой святу козацьку икону Покрови и на своих чайках ушли за Дунай строить новую Сечь.

 

Немного позднее суходолом ушли за Дунай и козаки куренного отамана Бехмета.

 

Он как атаман Коша не мог с ними уйти, это бы послужило поводом и вызвало ряд репрессивных мер со стороны злопамятной нимкени.

 

Кроме этих куреней, небольшими отрядами прорывались через заградительные кордоны московитов козаки из других куреней и паланок. Об этом пели казаки в окруженных российскими войсками паланках, селах и хуторах:

«Утікайте, славні запорожці

Не то кіньми, не то пішки…»

 

И они убегали на Кубань и за Дунай. Другая народная песня звучала в унисон первой, в ней пелось:

- Гомін, гомін по діброві

Туман поле покриває

Мати сина виганяє:

- Іди, сину, пріч од мене!

- Гей, не хочу рідна нене!

- Пріч од мене, неслухняне,

Нехай тебе орда втягне.

- Мене, мамо, орда знає,

В чистім полі об'їжджає

Дуже добре орда знає,

В чистім полі об'їжджає

В чистім полі об'їжджає!

- Іди, сину, пріч од мене!

- Гей, не хочу рідна нене!

- Пріч од мене, неслухняне,

Нехай тебе роський втягне.

- Мене, мамо, москаль знає,

Підлу пику одвертає!

Дуже добре роська знає,

Підлу пику одвертає

- Іди, сину, пріч од мене!

- Гей, не хочу рідна нене!

- Пріч од мене, неслухняне,

Нехай тебе шляхта втягне.

- Мене, мамо, шляхта знає,

Пивом-медом напуває.

Дуже добре шляхта знає,

Пивом-медом напуває

- Іди, сину, пріч од мене!

- Гей, не хочу рідна нене!

- Пріч од мене, неслухняне,

Нехай тебе турок втягне.

- Мене, мамо, турок знає,

Сріблом-златом наділяє.

Дуже добре турок знає,

Сріблом-златом наділяє

Та вже піду, що робити,

На Лиманах буду житии

Тавромором буду жити,

Сіль по-старому глядіти,

Та на щуку ніж гострити.

- Нащо, синку, ті Спадщини,

Ляж омию твої рани.

- Мене, мамо, дощі вмиють,

Буйні вітри чуб обвіють,

Та розчешуть густі терни…

 

После всех этих воспоминаний нахлынули на отамана черные мысли о родных и близких, которых так жестоко наградила злая доля в лице российской императрицы. У казаков, в связи с этим, родилась гуморная песня, в которой были такие слова: - Як наречену россиян кохаем, згадуя при цьому «богамать»… Что звучит в переводе так: - Как невесту россиян мы любим, но при этом вспоминаем «богамать»…

 

Атаман не знал, где его родные сейчас, но догадаться было не трудно, что лихая им досталось доля, все хозяйство атамана было описано и разграблено московитами. Им бедалахам не осталось ничего из его большого атаманского хозяйства. Поди, скитаются горемычные по Вкраини уже чужой не милой.

 

Праведный брат Петра Калнышевского Семен - священник Николаевской церкви, тоже вынужден был покинуть стены ставшей родной ему церкви и уйти за Дунай вместе с другими козаками, образовавшими там новую Сечь.

 

Где его брат Панас - казак Смелянской сотни (Он принадлежал к старшинам сотни и его подпись под переписным реестром 1767 г. стояла рядом с сотниковой), атаману тоже было не известно, казачьи курени московиты расформировали.

 

Потемкин пытался сделать из них пикинеров, но казаки не захотели служить в русских войсковых частях, они стремились сохранить свои казацкие привилегии и образ жизни.

 

(Справка. 31 октября 1776 года князь Потемкин подал императрице доклад о том, что после разрушения Запорожской Сечи южная граница Россия осталась беззащитной, а для того, чтобы ее защитить, он советовал составить на южных границах России 9 гусарских полков, 6 пикинерских и два полка из тех запорожских казаков, которые остались в Запорожье. Императрица Екатерина II дала на то согласие, и запорожских казаков начали силой брать в пикинеры, причем отрезали им оселедцы, отбирали одежду и всячески над ними издевались. Понятно, что этим князь Потемкин еще сильнее возмутил запорожских казаков против русских порядков, вынудив бежать за Буг даже тех, которые уже располагались по селам и хуторам Запорожья. Увидев, что силой с запорожскими казаками ничего нельзя поделать, князь Потемкин начал зазывать их с Буга и с Дуная обещая различные привилегии. 05 мая 1779 года, по его совету, императрица Екатерина II издала манифест, которым приглашала запорожских казаков безопасно вернуться в родной край, обещая дать всякому из них (но не всему войску) землю и службу с российскими чинами и рангами. Однако ни этот манифест, ни второй от 27 апреля 1780 года никого из запорожских казаков не вернул назад, поскольку по рассказам бежавших с родины казаков они хорошо знали, что на Запорожье, на их исконных землях, губернаторы, урядники и другие правительственные лица делали совсем не то, что было написано в манифесте. Со стороны местных властей был обычный грабеж и закабаление козаков)

 

Сам атаман был в Соловках еще в худшем положении, чтобы вы уважаемые друзья поняли это, приведем «зековскую» статистику. Вы спросите, разве существует такая статистика? Да, существует! Среди заключенных (зеков) без всяких прикрас есть своя жесткая правдивая тюремная статистика. Зеки считают, что год, проведенный в Соловецком монастыре, можно смело приравнять к трем годам на поселении в морозной, снежной Сибири. А тюремная жизнь в Сибирь как вы сами понимаете, далеко не сахар, она несравнима с жизнью на воле в Европейской части России.

 

Условия в Соловках были такие, что не каждый заключенный проживет там с десяток лет, а Петр Калнышевский пробыл там двадцать пять. Вот и считайте: - получается семьдесят пять лет тюремной морозной Сибири! Даже такой простой подсчет говорит о том, что Петр Калнышевский был могучей казацкой закалки человек, который не пасует перед любыми трудностями.

 

Где, в какой стране, в какой литературе описан такой многолетний жизненный подвиг, жизни в одиночной камере, какой совершил Петр Калнышевский. Даже судьба известного литературного героя графа Монтекристо, заключенного в замок Ильф - меркнет перед этим могучим, феноменальным человеком, которого до сих пор не знал мир и имя ему - Петр Калнышевский, последний выборный атаман вольной Запорожской Сечи.

 

Что такое одиночная камера в Соловках? Не рассказать об этом «чуде» инквизиции – это значит не рассказать ничего! Соловецкий монастырь - это неповторимый, единственный в своем роде «каменный тюремный термитник», где имеется множество, как у термитов, земляных нор, ходов и каменных закоулков и камер. Причем каждая камера в подземелье представляет собой узкое, сырое, полутемное помещение с каменным полом, с выложенными камнями стенами. Закрывались эти клетушки кованными железными дверями с небольшим решетчатым окном, через который выдают узнику пайку - кусок хлеба с водой. Для сна имеются грубо сколоченные лавки у стены, а для принятия пищи имеется небольшой жестко прикрепленный столик. Вот и все убранство камеры.

 

Соловки перевидали за время своего существования множество разных людей, знатных и не знатных, богатых и бедных, умных и круглых идиотов. От одних узников - нормального человека может тошнить. Другие - могут вызвать у вас жалось. Третьи - могут вызывать сочувствие, и даже уважение.

 

Таким узником был престарелый атаман Запорожского войска Петр Калнышевский. Среди сидевших в Соловках были интеллигентнейшие талантливые люди, пострадавшие от произвола сильных мира сего. Немало было просто невиновных людей, попавших сюда по доносу завистников или злых людей. Сторожа-надзиратели тоже были самые разные. Среди них были люди с шакальим, звериным нутром. Из таких надзирателей так и "пёрло" человеконенавистничество, грубость и жестокость. Причем дело не в контингенте узников, с которыми им приходилось общаться, а в чисто элементарном скотском бездушии, бессердечности, прижизненной недоразвитости, если можно так выразиться «духовного порока сердца». Хотя попадались и нормальные люди, которые насколько это возможно по-человечески обращались с узниками монастыря.

 

В общем, говоря о Соловках, то этот тюремный монастырь (как и позже советский «СТОН») своими каменными стенами не просто стонал и кричал, а вопил, благим матом орал ужасными страданиями многих заключенных, посаженных сюда императорами и императрицами. О масштабах этого «вопля» и тогда и сейчас люди не ведают, не знают, а порой и знать не хотят.

 

Атаман, как и любой узник сидящий здесь, любил жизнь. Впрочем, каждый человек дорожит ею. Но заключенному Петру Калнышевскому показалось, что за решеткой любой из узников любит, ценит, дорожит ею, больше чем на свободе. Одно из невеселых запытань (вопросов) атамана, было: «И за що мени така кара небесна?»

 

Голод, вечно присутствующий в таких «исправительных заведениях» - не самая страшная пытка для заключенного в камере человека. Босоногое голодное детство Петра, приучило его ко всему, он привык довольствоваться малым, что Бог послал. Более опасны для здоровья и жизни атамана была сырость и холод.

 

Попробуйте заснуть в сыром холодном помещении, это у вас не получиться, холод не позволит вам нормально спать. Атамана спасало от холода постоянное движение, зарядка, упражнения для рук и ног. Он умудрился не застудить легкие, хотя, порой выбивался из сил, измотанный вынужденной бессонницей. Вот тут-то невольно сверлили его мозг различные вопросы, например, о ценностях бытия и человеческой жизни. И в эти тяжкие минуты спасала мысль: - О Боге, семье, друзьях, товарищах козаках… Эти мысли были для него как спасительный круг. Стремление жить, во что бы то не стало, пережить ту, которая тебя сюда засадила, было для него ориентиром – своеобразной Полярной звездой. - Слава и хвала Господу, - говорил он себе, - за безграничное милосердие, любовь и терпение ко мне, недостойному и грешному рабу…

 

Здесь, друзья-товарищи, невольно приходят сами по себе такие стихотворные строки:

- Не говори, что нет спасенья,

Что ты в темнице изнемог,

Чем ночь темней, тем ярче звезды,

Чем глубже боль, там ближе Бог…

 

Как известно на воле, в Сечи, атаман немало времени уделял запорожским школам, снабжал детей учебниками и книгами, за свою долгую жизнь сам прочел много умных книг. Атаман, сидя в одиночке, вспоминал изречения старых философов, пророков и святых отцов, засевших в его голове после прочтения этих книг. Он находил таким способом хорошие умственные «зацепки» за необходимость продолжать жизнь и в нынешних каторжных условиях.

 

Атаман учился у известных ему пороков и монахов отшельников терпению и еще раз терпению. Петр Калнышевский для себя заметил, что одиночество – это бескрайний простор для выбора себе мысленного собеседника. И в этой связи он понял, что врядли найдешь себе лучшего собеседника, чем Бог, вторым собеседником лучше выбрать самого себя. В таком случае можно радоваться собственной власти над самим собой, над своими мыслями и снами. Почитай Бога с самого себя, ведь каждый человек - это божественное чудо природы, созданное на божий свет в единственном неповторимом экземпляре. Люби Бога, братьев и сестер, как себя самого. Это и есть человеческий бесценный дар. Ибо как возлюбить ближнего, если не любишь себя?

 

У него хватало духа думать о своем возможном будущем освобождении, думать, мечтать снова и снова: о воле, свободе, о товарищах по Кошу. Говоря высоким поэтическим словом:

«Атаман знавал одной лишь думы власть,

Он жажду жизни оседлал навеки…»

 

Это давало силы ему выдерживать многолетние нечеловеческие условия жизни в одиночной камере Соловецкого монастыря. Однако после такого длительного десятилетнего тюремного заключения, он стал всерьез опасаться чахотки или психического расстройства, поскольку у него начались слуховые галлюцинации, и снижалось зрение.

 

Атаман, чтобы совсем не ослепнуть читал «Молитву от расстройства глазного»: «Прошу силу Господнюю дорогу дать мне, угодную Господу, к исцелению телесного недуга моего. Дай, Господь, мне возможность остановить процессы нарушения зрения моего. На глаза мои Свет Неба прольется и очистит восприятие чудесное, данное мне от рождения, и яркие краски мира радовать будут меня, и я с солнечным светом обрету видение ясное, и уйдет страх, ибо Господь ведет меня. Аминь!».

 

Надежда, пусть призрачная на освобождении живет в каждом узнике, жила она и в глубине сердца атамана. Порой он думал над тем, что значит свобода для человека. Неужели для каждого сидящего здесь заключенного, так много значить один маленький, тонюсенький лучик солнца, и даже не лучик, а зайчик света отраженный от окна, кусочек зеленой лужайки, озерка с осокой и лягушками-квакушками? Почему об этом мечтает любой узник, а тем более о свидании с любимой женщиной? Почему он часто видит все это во сне?

 

Атаману порой снилось лето. Что может быть прекраснее лета. В холодной и сырой камере, ему почему-то чаще стали красочные летние, теплые, солнечные сны, что не могло его не радовать. Хотя после пробуждения это навевало некоторые неприятные мысли и ощущения.

 

Ему снилось, что он стоит на лужайке перед домом в родном селе Пустовойтовке, а вокруг звенит жаворонками, сверкает жаркое солнечное лето. Теплая вода в реке, зеленая травка на берегу, желтые одуванчики в цвету и солнце, яркое согревающие солнышко. - Боже мой, какое чудное лето? – подумал атаман. - Там вдали после грибного непродолжительного «слепого» дождичка в небе вспыхнула, переливаясь всеми цветами, радуга-дуга. - Радуга говорят, приносит людям счастье, интересно какое счастье принесет мне эта радуга, - подумал во сне атаман. Во сне он вошел в хату и подумал, что слишком уж оно рано началось это лето. Он не хочет, что пришла холодная осень, а за ней промозглая зима. Об этих ощущениях хорошо поется в одной из песен, которые сейчас поют заключенные:

«Сидим мы за решетками, сидим мы за решетками,

Свобода за решеткой не видна...

Как "зек" грустит по "ёлочке", как "зек" грустит по "телочке",

Грустим по воле-волюшке, всегда.

Луна краса далекая, и солнышко лучистое отсюда,

Нам отсюда не видны.

И, как в часы затмения, и, как в часы затмения ждем света

И земные видим сны.

Припев:

И снится нам не холод подземелья,

Не эта гробовая тишина,

А снится нам трава, трава у дома,

Зеленая, цветущая земля...»

 

Однако когда он проснулся, все было по-другому, его окружало не солнечное лето, а темень, сырая прохладная келья, гробовая тишина подземелья и урчащий пустой желудок. При всем при этом на дворе была зима, Белое море штормило, на берег накатывались холодные волны, часто берег покрывал густой холодный туман, монахи, живущие на верху, мерзли и согревались сидя у каминов и на кухне в трапезной, а заключенные сидели в камерах и дрожали от холода.

 

В этой связи не удивительно, что человек во сне, находясь в таких экстремальных условиях, часто видит не холодные, а именно теплые сны. Суть это явления в том, что атаман родился под солнцем и жил на юге под согревающим его теплом. Это отложилось в его подсознании давно и надолго. Почти каждый человек, родившийся на юге, хочет продолжать жить под южным солнышком, а не здесь в сыром и мрачном подземелье, на далеком от родины Севере.

 

Порой на атамана находило отчаяние, во время которого у него созрел план побега. Но побег сорвался. Не все вышло, как он предполагал. Выломав кусочек проволоки, он сумел этой самодельной отмычкой открыть через решетку окошка замок двери и таким образом попасть в коридор. После атаман осторожно попытался подняться на верхние этажи подземелья, но был замечен стражей. Атаман взял одного из них в заложники. Однако стражник успел подать сигнал тревоги, и все усилия его пропали даром. Атаман мог бы проткнуть заложнику горло железной заточкой и постараться убежать, но он этого не сделал. Он не настолько был кровожаден, что сгубить невинную душу. До верхних этажей тюрьмы ему поднятые по тревоги стражники не дали добраться.

 

Потом его долго били, бросили обратно в камеру умирать, но железный организм атамана опять сотворил чудеса, он поправился и остался жив. Оправившись, он страдал от мысли: зачем он не повесился здесь в камере? Зачем снова так жить? Неужели в нем живуча такая сила в желании жить? Неужели так трудно одолеть эту силу? Зачем ему жить? Жить, чтобы так по тараканьи существовать? Одного существования всегда было ему мало. Атаман всегда хотел и стремился к лучшему, светлому, радостному. По крайней мере, он мог бы злиться на свою глупость, которая довела его до Соловецкого монастыря. Он мог бы сбежать с куренями за Дунай и образовать на приграничной территории новую Сечь. Там он мог бы быть свободным.

 

Атаман мысленно тысячу раз готов был отдать всё, свою жизнь без остатка, за надежду, пусть даже призрачную надежду, что потомки оценят его решение сдать без кровопролития Сечь. Оценивая прожитую жизнь, спрашивая себя атаман порой не находил должного ответа на всё поставленные вопросы. Впрочем, так бывает почти у каждого человека на земле. А ответ на них был довольно прост: раз дарована человеку жизнь Богом на земле, то он должен жить по божеским начертаниям, неся каждый свой крест! Впрочем, атаман, сидя в одиночной камере в мыслях чувствовал себя свободным человеком, он мог думать, обдумывать все прежние свои поступки и, анализируя их, считал, что поступал часто правильно, по Божьи, по-человечески. Самоубийц Небо не принимает, таких слабаков по христианским обычаям даже не хоронят…

 

Так прошло долгих десять лет, с тех пор как свободолюбивый атаман был заключен подземелье Соловецкого монастыря. Он был похож на зубра, загнанного в клетку. Атаман как зубр оброс, его было не узнать, одежда на нем была вся в дырах и пропахла тюремными стойкими запахами. Какие страшные муки, унижения и страдания не перенес он здесь – это только ему самому и Богу известно!

* * *

 

Соловецкий монастырь в обычном нашем понимании не монастырь, в котором люди добровольно «заточили» себя, чтобы молиться и служить Богу. Царская ссылка в Соловки и совдеповский СТОН - это большая пребольшая тюрьма. Один Бог, очевидно, все видит, ведает и знает про то, что там происходило и происходит.

 

В Белом море империя на уединенном острове посреди моря заключила в каменный мешок великое множество людей, сотни, если не тысячи людей. Люди годами, десятилетиями ютились в тесных, сырых, холодных, темных как в гробу камерах, кельях. Подъем рано, в шесть часов. Однако разносить посуду и готовиться к завтраку в монастыре начинают еще раньше. Черпачок жидкой каши - ложек десять, маленький кусочек хлеба на день. В обед - чашечку супа, о качестве его трудно писать: там больше воды, чем съестного. Изредка такой же кусочек рыбы. Вечером опять черпачок каши.

 

Если думать о еде, то это тяжело. Каждый узник старается не думать, не говорить о ней, лежать подольше, чтобы не тратить энергию.

 

Опять же в камере затхлый запах и духота, мучают одежные вши и блохи, ибо матрасы для них это их любимый отчий дом. Простыней и одеял здесь не было и в помине, поэтому вся живность помещалась в одежде и в матрасе.

 

Атаман вспомнил веселую русскую частушку (кстати, он хорошо владел русским языком и мог свободно говорить и говорил на этом языке, будучи на приемах у самой императрицы):

«Ой, снежок, снежок,

Снежная метелица.

Нахватал я мандавошек,

Аж в штанах шевелится…»

 

- Да, подумал он, - хорошо сказано, аж в штанах шевелиться… Лучше бы было, если что-то другое там шевелилось, и он вспомнил другую частушку:

«Ой, у этого мужчины,

Ой, какая красота

- Нос орлиный, член бычиный

И усы, как у кота…»

 

Эти воспоминания несколько его развеселили, и он продолжил давить этих кусачий тварей.

 

К другим тварям можно отнести крыс, которые в великом множестве жили и размножались не только в подземельях, но и палатах монастыря. Атаман научился бороться с ними, он поймал одну и подсмолил её в пламени свечи. Запах паленой крысы надолго отпугивал этих несносных тварей от его камеры.

 

Порой он слышал от тюремщиков жуткие известия, что где-то в соседней камере крысы загрызли больного, ослабленного тяжелыми условиями содержания заключенного, который не в силах был отбиться от них.

 

Дневной свет в его камеру почти не проникал. Везде в подземелье было много кованных железных решеток, узникам невозможно общаться с узниками из другой камеры.

 

Но все равно при таком жестком режиме изобретательные узники находили способы, чтобы пообщаться друг с другом, проявляя при этом удивительные изобретательские способности. Они перестукиваются через стены. Для такого общения идут в дело кружки тот, кто говорит, прикладывает кружку дном к стене и громко кричит в кружку, тесно прижав к ней лицо. Узник в соседней камере, прикладывает кружку открытой стороной к стене, и, приложив ухо к днищу кружки, слушает то, что сосед говорит.

 

Жажда к общению в тюрьме очень большая. Заключенные или их родственники умудрялись, подкупив местных жителей и бедных монахов вести переписку. Например, как известно (это выяснилось на допросах) некто колодник М. Непеин вел переписку с семьей при посредстве одного соловьянина, часто съезжавшего на берег. Стражники при обнаружении у кого-нибудь из ссыльных «зловредных тетрадишек» или писем виновного наказывали, а записки уничтожали. Тех неугомонных заключенных и свободных монахов, которые «болтали лишнее» или пытались жаловаться на свою судьбу, наказывали простым, но неприятным способом, засовывая им кляп в рот.

* * *

 

Соловки, Соловки! Там не поют как на родине атамана жаворонки и соловьи. Сколько эта тюрьма видела ужасов и слез, сколько слышала проклятий и стонов, сколько видела крови и смертей! Никогда, очевидно, человек не сможет обрисовать полностью картину, которая бы отобразила жизнь в Соловках за один день, тем более за год, ибо он не Бог и не сможет быть свидетелем всего. Узник знает только то, что происходит в его камере, и то не всё. Стражник не знает всего того, что делается в камере, хотя и порой наблюдает в глазок. Один Бог знает, что творит дьявол с бедными душами в этих серых, промозглых, закопченных стенах, откуда выход так узок, и пока его ожидаешь - седеет волос, слабеет здоровье, ожесточается сердце, черствеет душа...

 

Все в этой большой тюрьме – Соловках (в СТОНе) сделано было для того, чтобы разобщить людей, разделить друг от друга. Это очень похоже на дьявольскую хитрость сделанную руками человека, для этого в Соловках понастроили много камер одиночек, узких коридоров, этажей, железных перегородок разделяющих людей. Порой бывает, что старые друзья казаки-сечевики, брат с братом, отец с сыном находятся рядом, но ничего не могут узнать друг о друге, все разделено. Разговор стучалками, криком, из одной камеры в другую запрещены. Пение, тем более совместное, не разрешается. Передавать записки, письма или что-либо другое тоже нельзя. Все: нельзя, запрещено, не положено.

 

А ведь человек Богом, самой Матушкой Природой, создан для общения, он без этого порой жить не может. И вот в таких суровых условиях заключенные умудряются общаться и переговариваться друг с другом. Иногда прямо из одной камеры в другую проскребаются (часто отточенной ложкой) маленькие незаметные дырочки для общения и передачи записок. Иногда узники ухитряются за долгие годы тюремного заключения вынимать из стены даже кирпичные блоки и проникать в соседнюю камеру. Сосед атамана по подземелью поляк, который протестовал против разделения Польши, сумел таким образом пропилить несколько каменных блоков и они могли общаться, пока тот не скончался, так и не выйдя на свободу.

 

Многого интересного и не очень могут рассказать о себе тюремные стены, однако вернемся к нашему узнику. Спал атаман как многие престарелые люди урывками. Ему казалось, как только он поворачивался к стене, кто-то сзади крадется, какая-то «старуха вчерном», он видел её неясную тень, сквозь свои ночные кошмары...

 

Однажды он не выдержал, так как сидел уже больше десяти лет, которым счет пропал, решил, хватит, может лучше повеситься или еще раз попытаться бежать. В этой связи, он хотел сделать так, чтобы надзиратель, который каждый раз, когда идет мимо и заглядывает в глазок, успел снять его с петли. После чего можно напасть на ничего не подозревающего надзирателя, оглушить его, переодеться в одежду и попытаться уйти на свободу. Задумано, как говорится: сделано. Атаман привязал к решетке веревку сделанную из лоскутков материи, накинул на шею петлю и повис... Очнулся... Над ним стоит надзиратель и не один, а втроем, дверь открытая, но бежать задуманным способом, увы, ему не удалось. Он сам, чуть не удушил себя. Второй побег также не удался как первый.

* * *

 

В Соловках все камеры смертников, которым казнь была заменена пожизненным заключением, находились в подвалах монастыря. Там же были расположены камеры для осужденных на строгий режим и особо строгого содержания.

 

Таким образом, узников, которые опаснее всего, власти прятали и прячут подальше вниз и поглубже в землю. Внизу особенно трудно с воздухом, чаще в летнюю жару. Атамана редко выводили на прогулку, но там тоже стены или кирпичные или штукатуренные типа «шубы», и вместо потолка - множество сеток и решеток, и вверху еще ходит надзиратель с ружьем и не один. Эти редкие прогулочные полчаса так быстро кончаются, а внизу опять духота, где порой очень трудно дышать, и не то, что дышать, а существовать.

 

В камерах верхних этажей тюрьмы, заключенные чуть свободней живут и даже варят себе «чефир». Что такое «чефир» не все люди знают. Это когда зеки целую пачку чая высыпают в кружку воды, коптят кружки над лампадой или свечами и получают при этом очень крепкий чай, который называется у них «чефир» От этого самодельного зелья (наркотического средства) у них, повышается настроение, появляется бодрость, разговорчивость, пропадает на некоторое время апатия. Но это зелье, как своеобразный наркотик, требует повторения. И если повторения нет, то узники болеют. У них появляется головная боль, вялость, раздражительность, чувствуется разбитость во всем теле. И чтобы добыть чай, узники отдают надзирателям всё: снимают с себя дорогостоящие вещи, вырывают даже золотые коронки. Что стоило на воле большие деньги, здесь отдается за несколько пачек или плиток дешевого чая. Некоторые надзиратели торгуют из-под полы, торгует охрана или монахи из обслуживающего персонала. Всё буквально, всё отдается и разменивается на чай или курево.

 

Попадают в тюрьму люди всякие: и старые, и молодые, слепые и хромые, безногие и безрукие калеки, здоровые и больные, простые и дворяне, неграмотные и образованные, верующие и неверующие. У каждого своя жизнь, своя душа, своя индивидуальность. У каждого были свои радости и печали, а теперь появилось и свое горе. Причем личное горе более значимо, чем у горе других, по той лишь причине, что оно свое. А когда человек в горе, в нужде, в голоде и холоде - он порой теряет остаток совести, понятие вежливости и гуманности, и по головам других бежит к своему кусочку хлеба, кусочку мыла, глотку свежего воздуха, окурку, малейшей радости. О честности, человечности, взаимопонимании в такой тюрьме как Соловки почти не приходится говорить, ибо такого понятия у многих узников не остается. И как тут, именно тут нужен божий свет, свет с неба, любовь и соучастие!

 

Чтобы «убить» время узники иногда читают стихи или поют. Поэма "Молитва матери" приносила особое облегчение атаману. - Не ради этого ли послал его сюда Господь? – спрашивал атаман сам себя. В этой связи он много раз читал себе в слух молитву, моля Господа о защите: «Я обращаюсь к Тебе, Господь и Создатель всего сущего в мире земном, и прошу естество мое от распада и тления сохранить, дать силу крови моей, чтобы все прежние влияния неблагие отринуть и обрести защиту от влияний будущих, чтобы глаз недобрый и речь злая не коснулись сердца моего и не отравили душу мою, ибо раскрыт теперь я лишь перед Господом. Аминь!».

 

Весть об атамане, которому в тюрьме исполнилось 90 лет, опережала его и текла уже через уста верующих и неверующих в другие камеры. Между прочим, связь и оповещение без всякой почты, между разными заключенными (даже между тюрьмами), налажена лучше, чем мы, свободные люди, можем себе представить. Связь эта, естественно была устная, поскольку переписка была запрещена. Информация, имена, люди, события держатся в памяти заключенных и передаются, несмотря на запреты из одной камеры в другую, различными путями, минуя все препоны и запреты. Этому искусству, этому стремлению к общению отверженного, изолированного «зековского» народа стоило бы нам свободным гражданам поучиться у них. Хотя, как уже здесь говорилось, всё в тюрьме направлено к тому, чтобы разделить, разрознить, изолировать людей. В памяти заключенных хранятся факты, события, разговоры, слова прошлого и настоящего, и в такой подробности, что приходится удивляться. С чем это можно сравнить или представить? Это можно сравнить, вспоминая историю Библии или легенды о запорожских атаманах-богатырях. Там тоже содержание легенд, библейские предания, заветы передавались людьми из уст в уста, из поколения в поколение.

 

Таким образом, пути и воля Божья, Его заповеди и Его учение, и вообще история Руси, Запорожской Сечи в памяти людской хранилась не одну тысячу лет, пока не отобразилась уже в современных печатных изданиях, в Интернете, на магнитных и иных носителях информации.

 

Вы можете, друзья, сказать, что при таком сложном и примитивном способе передачи информации происходило искажение многих событий и фактов, да вполне возможно, но в целом истина доходила до заключенных.

 

Атаман таким образом, получал информацию с воли, и знал об основных событиях происходящих на родине, о том, что казаки переселились на Кубань, о том, что бежавшие за границу казаки образовали на Дунае новую Задунайскую Сечь и прочее.

 

Поистине, мудро и удивительно построил Бог по своему подобию человека. Каждый из узников достоин сожаления, жалости, сочувствия, и всех любит Господь, и за каждого из них Господь Иисус проливал Свою кровь. Почти по каждому из них плачет дома старушка-мать или жена, брат, сестра или сын, дочь или друг, друзья Кто-то был близок к достижению цели: у кого была любимая женщина, у кого была любимая работа, у кого налаживалась хорошая карьера. И тут в одночасье всё рухнуло: всё, всё, всё!

 

Представьте себе разочарование человека попавшего впервые за решетку. Большинство считает, что его не заслуженно осудили, он попал сюда ни за что. Хотя, по правде сказать, что случаются и таковые, каким был атаман. Его надо было наградить, а не осудить за то, что не пролил братскую христианскую кровь.

 

В этой связи, может уместно будет повторить старую притчу: - Говорят однажды в Соловки, приехал важный священник из Синода, которому позволили в память о его пребывании здесь освободить по своему желанию одного из заключенных. Обойдя ряды, он у каждого спрашивал, за что он сидит. Каждый говорил: "Ни за что". Пройдя в крайнюю самую отдаленную камеру, он спросил седевшего там седого узника, за что он сюда посажен. Тот ответил: «Я сижу за дело, и наказан правильно, по заслугам моим». «Вот этого отпустите, - сказал священник, - ибо он осознал свою вину». Впрочем, это лишь одна из легенд, бытующих среди заключенных.

 

Однако давайте продолжим свое повествование об атамане Петре Калнышевском. Он был страшно замучен голодом и холодом. Бессонница измучила атамана. Атаман лежал на лавке, взор его смотрел неподвижно на потухший огарок свечи. Он не отрывал взгляда от маленького огонька, который гас, растворяясь в темноте, и думал, думал. - Так и его жизнь может погаснуть здесь в темном подземелье монастыря. - Эта мысль его переходила в созерцание наступившей кромешной темноты. В этот момент он уже ни о чем не думал. Его гложила тоска по воле, друзьям, детям, она (тоска) душила его и мучила. Ему оставалось только ждать и терпеть. Сколько ему еще здесь сидеть и столько терпеть все эти нестерпимые муки! Но на этот вопрос, он не знал ответа, чувствовал всем обнажившимся существом своим, что надолго. Он думал о жене, детях и внуках, что стало с ними, после того как его арестовали? Поди, маются по белу свету! Он вспомнил, как постоянно беспокоился за них. Готов ради них искупить молитвою и любовью все их страдания. Да и что такое эти все его муки, их муки казались ему тяжелее его сегодняшних мучений.

 

В эту ночь атаман долго не мог уснуть, постоянно о чем-нибудь думал. Мысли постоянно перескакивали с места на место, ведь позади у атамана была прожита богатая на событии жизнь. Короткий, урывчатый его сон грезился кошмарами.

 

Ему снилось, что разоренные и обездоленные запорожские козаки, недовольные решением атамана поддержать русских в войне против крымских татар и османов Порты, решили арестовать атамана и сослать его на «Дурную скалу». Здесь следует пояснить читателям, что за место такое «Дурная скала». За островом Хортица (до постройки Днепрогэса на Днепре) было расположено несколько порогов. Один из порогов назывался «Дурная скала», на него казацкое сообщество ссылало провинившихся казаков, что бы выветрить из их головы «дурь». Недовольные казаки подняли бучу в Сечи. Чтобы не попасться в руки разъяренных казаков, отаман заскочил в церковь, пытаясь найти убежище в Божьем доме. Архимандрит, видя такое дело, что разъяренные казаки, найдя здесь атамана, могут осквернить храм, уговорил его надеть рясу монаха монастыря и на время скрыться из Сечи. Атаман послушался совета архимандрита и монашечьей одежде, надев капюшон, низко пригнув голову, стал пробираться через разъяренную толпу казаков, которые кричали: «Батько предал нас! Сослать его на «Дурную скалу», пусть там выветрит свою дурь! Московиты не братья, а враги нам…

 

Так прошла эта кошмарная ночь одна многих тысяч ночей, которые были у него, среди тюремного смрада и темноты.

 

Запах от человека, просидевшего долго в камере, разительный. Ведь узник не моется месяцами. Руки, ноги, тело, шея, лицо становятся все чернее. Борода растет, одежда твердеет, заводятся вши, ногти на руках и ногах превращаются в когти.

 

От долгой бессонницы атаман бредил, говорил с кем-то, потом как бы просыпался и говорил сам себе: «Ой, что это я - совсем охренел!» У него сжималось сердце, было холодно, и он долго не мог заставить себя подняться и сделать разминку. Калнышевский все же переборол себя и не поддался отчаянию. Он встал на колени молился, нагибался, как можно чаще приседал, делал физические упражнения.

 

Его бодрила вера, Иисус тоже молился:

«...Если можно, да минует чаша сия...

Да будет воля, Твоя...

Велики были страдания Его…»

 

Для того чтобы уснуть, атаман часто читал «Молитву приготовления ко сну»: «Уста мои и сердце мое к Господу обращаются, ибо нет в мире радости большей, чем искреннее общение с Высшей силой, давшей мне возможность испить чашу жизни и обрести Искру Света Высшего, и я прошу Господа помочь телу моему восполнить утраченные за день силы, а душе - нечистое ночное влияние отторгнуть, чтобы день завтрашний не был омрачен, и я войду в него с радостью, ибо Господь со мной. Аминь!».

 

Однако молитва не всегда помогала. Уж очень медленно час за часом проходило у атамана время, ой, как медленно он шло! Даже трудно сравнить с чем-то это застывшее в холоде и голоде время. А сколько еще осталось сидеть ему сидеть? Об этом только Бог ведает!

 

Чтобы согреться, атаман расстегивал кафтан и натягивал на голову, ноги прижимал теснее к животу. Это положение даже трудно мысленно себе представить. Если смотреть сверху, то оно выглядит примерно как поза рахита или зародыша в матке беременной женщины. Однако такая поза позволяла сохранять больше тепла, она была самая выгодная из всех перепробованных атаманом поз. Ведь укрыться ему в камере было нечем, одеяло или покрывала такому узнику как он не полагалось.

 

Перед тем как лечь, атаман быстро проделывал физические упражнения, которые знал, чтобы согреться и набрать запас тепла, чтобы заснуть. Часто это удавалось сделать, но иногда сразу сон не брал, было холодно. Проходило 5-10 минут, и он начинал дрожать, как маленький щенок, которого хозяйка оставила на улице в дождливую осеннюю пору.

 

Теперь оставалось ему только одно: немного полежать, потерпеть, затем соскочить с лежака, и начинать сначала делать разминку. Если удавалось заснуть, то не более чем на час - полтора. Просыпался он от опять пробирающего кости холода.

 

В Соловецком монастыре, расположенном в Белом море в осенье-зимний период, да и частично весенний, в подземелье всегда было очень холодно. А холод, как известно мучитель большой, особенно при медленном и длительном воздействии. Тюремщики придумали жестокий метод человеческой казни: не дать умереть и в то же время постоянно морозить тело и душу.

 

Да к тому же еще пища, которой кормили атамана, была скудная: три раза в день по кусочку хлеба и кружке воды, а в другой день черпачок жиденькой кашки с таранами и кусочком хлеба. Один злобный надзиратель, которые периодически присутствовал при раздаче пищи арестантам, всегда намеренно бросал атаману в похлебку какую-нибудь гадость, говоря при этом неприятные слова:

 

«Вот тебе атамановский хохол добавка!» И бросал в миску ему жирных монастырских тараканов. Это видно забавляло его.

 

На что атаман неизменно отвечал ему: «Надоел же ты мне, когда ты сдохнешь?

 

Тот смеялся и отвечал ему, что он живуч и переживет атамана. Однако этого не случилось, надзиратель как-то простудился и умер.

 

Говоря о еде заключенных, то человек слабеет от такого питания, особенно на холоде, да еще, если он попытается греться движениями. В другой день в меню атаману входил кусочек зачерствелого хлебушка и водичка.

 

Терзали тело и вши, конечно, они тоже завелись у атамана. Что делать? Самое удивительное то, что эти кровососущие твари проникают через любые преграды. В пустых камерах оставленных узниками они не живут, их там нет, они, переползают в другую камеру и находят новую жертву. Узники, попав в такие условия, говорили порой себе: «Мне уже свет не мил от такой собачьей жизни!» Некоторые из узников Соловецкого монастыря сломленные такой жизнью, переставали брать свою пайку хлеба, обрекали себя на голодную смерть. Об этом говорило «тюремное радио».

 

Атаман крепился. Он временами снимал обувь и растирал холодные ноги. Временами садился и ноги приставлял к стене повыше, чтобы не так отекали. Но внизу было так холодно, что невозможно было сидеть.

 

И тогда атаман использовал свое универсальное средство, при нарушении кровообращения в ногах, читал, повторяя не раз свою спасительную молитву: «Дивное злато великого Господнего Творения, внезапного для людей, я душу твою лечебную прошу дать моим лобным долям мозга свою двойственную силу для углубленного лечения нижнего кровообращения и нормализации работы, мелких и крупных телесных сосудов. Буду день и ночь я летом и зимой просить Господа об исцелении. Аминь!».

 

По окончании молитвы он надевал кольцо на палец и не снимал его до следующего раза.

 

Так делал он каждый вечер в течение нескольких дней, пока отеки ног не проходили. Но не только это было тяжким испытанием для узника. Когда дело приблизилось к ночи, то спать порой было атаману нельзя, ибо клопов и вшей было слишком много. Стены была с такими буграми и ямками, бугорки часто острые, так что и прислониться к ним было трудно. И вот в этих щелях прятались клопы и другие насекомые. Ночью вся эта живность начинала торжествовать и охотиться на человека. Клопы ползают везде, расползаются по камере. Они чтобы добраться до своей жертвы, порой ползут по потолку и останавливаются как раз над заключенным и точно падают, куда им надо: на голову, руки, за шиворот, на одежду и т. д. И, добравшись до тела, впиваются и сосут кровь. Почти каждый раздавленный клоп уже содержит в себе кровь - где-то уже укусил, насосался. Кусали клопы, неимоверно не давая узнику спать.

 

Атаману урывками удавалось спать, и то лишь тогда, когда уже усталость брала верх. И так дни и ночи подряд.

 

Кроме того, атаману сидящему в камере одиночке сильно мешала, давила на грудь особенно в летнее время большая духота. Притом его стареющий организм - очень быстро уставал. Он не мог долго быть в одном положении: сидеть, стоять, лежать. Немели у него руки и ноги. Иногда, как пойманная рыба ловит ртом воздух, атаман припадал к щелке в дверях или к решетчатому окошку, откуда хоть чуть-чуть поступал в камеру свежий (если его можно так назвать) воздух. Когда после раздачи обеда он просил немного оставить открытой «кормушку» в дверях, то охрана, как правило, не соглашалась. И вот, чтобы хоть немного зашло больше воздуха в камеру, обливаясь потом, атаман старался медленней есть. Еще медленней старался подавать чашки в проем окошка, подольше растягивая время, хотя с коридора надзиратели кричали и торопили его.

 

Но, все же, стрелки на небесах не стоят на месте, и время на грешной земле идет. Хотя для узников, оно идет невыразимо медленно, час медленно сменяется другим, день растягивается в месяц.

 

Порой надзиратели устраивали в его камере детальный обыск: раздевали атамана догола, прощупывали одежду и все вещи, заглядывается в рот, и не только в рот… Они искали что-нибудь запретное, что недолжно быть у узника.

 

Однажды скрипнул заржавленный замок, с трудом открылась дверь, и на удивление атамана к нему в келью пожаловал сам Соловецкий игумен, держа в руках дорогую Библию в золотом окладе.

 

Для заточенного в камеру атамана даже сам факт, что зашел священник, было уже чудо. Он с трудом протиснулся в келью Петра Калнышевского, окрестил его крестным знаменем и спросил:

- Как здоровье Петр Иванович?

- Слава богу, не дождетесь! – с усмешкой ответил тот. Намекая на то, что, мол, не дождётесь моей смерти, я еще вас переживу.

- Ну и славно, видно Богу так угодно!

- Видно угодно! – повторил атаман.

- Я вот к вам пожаловал, чтобы вместе помолится!

- Что сегодня якесь свято? – спросил атаман.

- Да! Явление Горбаневской иконы Божьей матери! (30.04.1786 г).

- Давно я не молился перед иконой Божьей матерью! Как упекли меня сюда, так и сижу здесь как сыч, в темноте и неведении, что там делается наверху, как там казака живут на воле.

- Я потому и спустился к вам, чтобы помолиться вместе с вами. Что касается казаков, то наслышан, что им на Кубани живется неплохо.

- Дай Бог, дай Бог! – крестясь, ответил атаман. Услышав эту добрую весть о казаках, трудно описать словами все то, что происходило в душе атамана. - Господь, значит, не дал пропасть казацкому роду. Не осознавая еще реальность происходящего, что к нему заглянул игумен монастыря, он как во сне приложился к Евангелию и помолился.

- Его светлость генерал-губернатор граф Потемкин запрашивал Синод о том, как вы тут: живы-здоровы!

- Передайте этому перевертышу, что я и его переживу!

- А что так, насолил ли он вам сильно?

- Не то слово, предал он казаков!

- Господь ему судья!

- Шоб ему на Том свети черти хорошо задне мисто пидсмалылы!

- Он ведь хлопотал перед Матушкой Императрицей за вас.

- Лучше бы не хлопотал!

- Петр Иванович! Вы в нашем монастыре один из самых видных, именитых гостей.

- Гость, которого держат в подземелье, - съязвил атаман.

- Все равно я благодарен вам за то, что вы не пролили братскую христианскую кровь у себя в Запорожье. Бог вам это зачтёт.

- Дай Бог! Дай Бог! – ответил атаман. – Хотя многие казаки до сих пор матерят меня, за то, что не дал им победить или умереть достойно, как падобается казакам, не уронив чести и достоинства казацкого.

- Молитесь Петр Иванович! Да будет на все воля Господня!

 

Встретился взглядом с игуменом, атаман был поражен его лукавым взглядом добродетеля, стоящего на службе царственного пристола. У Петра Калнышевского как-то сразу ожили в памяти слова Апостола: «...и уже не я живу, но живет во мне Христос» (Гал. 2, 20). - Да благословит Господь его, который пришел помолиться вместе со мной! – мысленно подумал атаман и перекрестился.

 

Потом, когда игумен вышел, пришло какое-то благостное спокойствие на сердце атамана, осознание случившегося. Об этом визите Петр Калнышевский вспоминал еще долго, очень долго. Произошло действительно чудо, ставшее началом более глубокой молитвенной жизни атамана. То, что произошло, может, кому-то покажется обыденным делом, но для атамана просидевшего много лет в заключении в камере одиночки, это было действительно чудо. Вообще, человек в подобном положении очень нуждается в Боге, в каком-то человеческом утешении.

 

Прошло много лет тюремного заключения атамана. Изоляция, голод, изнурительное ожидание чего-то такого, что не может быть, неотвратимая мрачная перспектива пожизненного заключения вполне могли сломить любого человека, но не кошевого атамана. Он жил, творил, сочинял песни, которые никто кроме него самого не слышал и не пел.

 

Говоря словами Тараса Шевченко:

«Нас порізнили, розвели,

А ми б і досі так жили.

Подай же руку козакові

І серце чистеє подай!

І знову іменем Христовим

Ми оновим наш тихий рай…»

 

А пока атаман по-прежнему томился в одиночной камере уже более десяти лет, разменивая «пятнашку» своей «осидки».

 

Вообще, друзья, трудно, даже невозможно представить себе чувства, переживания человека, находящегося в одиночной камере, тем более, под колпаком возможно скорой собственной смерти здесь в одиночестве, когда твой труп просто выбросят со скал в холодное северное море.

 

Говорят один чудак писатель, захотел испытать на себе то, что испытывает человек сидящий в одиночной камере смертника. Договорился он с начальником тюрьмы посадить его в камеру смертника, чтобы тот, естественно, через определенное время выпустил его оттуда. Начальник согласился за определенную мзду. Писателя, как он просил, в кандалах привели в подземелье, закрыли в одиночную камеру, и там он просидел столько времени, сколько и просил. Он был уверен, что из камеры, стража, когда придет время его, выпустит на свободу. Сидя в камере, он пытался представить себя на месте настоящего узника, но ему это никак не удавалось сделать. Не писалось ему, не было настоящего переживания, творческого вдохновения. Оно пришло к нему сразу, когда надзиратель сообщил ему, что тот начальник тюрьмы, с которым он имел договорную связь, скоропостижно помер от инфаркта, и выпускать его из камеры смертника никто не станет, без письменного его распоряжения. От этого известия писателя чуть кондрашка не схватила, он за одну ночь столько пережил, что поседел до корней своих волос. Начальник тюрьмы решил просто пошутить над незадачливым писателем, когда его выпустили, он уже смог если не точно, то очень близко описать, что переживает осужденный в камере смертника-одиночки, ну и посочувствовать ему как человеку.

 

Тюремный кажущийся отдых и безделье были всегда своеобразным испытанием для человека. Плоть отдыхала, а душа томилась в потемках ожидания, а время старалось не упускать ничего из своего кругооборота. Дни тянутся в тюрьме и, особенно в одиночной камере томительно, очень долго, долго, предолго.

 

Наблюдая часами за возней пауков, мух, лягушек, мышей и крыс, атаман думал и думал о бытие людском. Тюремная камера, видимо, такое место на земле, где узнику хочется поторопить время, а оно тянется медленно, очень медленно. И прошедшему дню здесь радуются. О тех днях атаман мог сказать слова, которые сказал некогда Псалмопевец: «Объяли меня болезни смертные, муки адские постигли меня, я встретил тесноту и скорбь»

 

Атаман виновным себя не считал. Он молился Господу о том, чтобы не заболеть недугами, устоять и не поколебаться. Для этого Петр Калнышевский читал известную верующим «Молитву от недуга»: «Сила рождения дня нового принесет мне, рабу божьему Петру силу борьбы с моим внутренним телесным недугом. Органы мои насытит Свет Господний новым благом животворящим. Принесет мне дух Господний силу обновления тканей телесных от Истока великого, дающего основу жизни, и процесс развития недуга моего будет остановлен. Жизненная поддержка придет свыше силой Отца Небесного, дающего мне исцеления чудо, и днем новым буду поддержан в избавлении от недуга. Аминь!».

 

Вся жизнь атамана с младенчества была борьба, борьба и еще раз борьба. Он всегда искал выход и находил его из любого крайнего положения, считал, что безвыходных положений не бывает, всегда есть выход. На его лице не было ни скорби, ни печали, потому что в сердце их тоже не было. Дух Святой переполнял его: ведь за Христа, за свой народ, за казаков он несет это тяжкое бремя. Не зря псалмопевец Давид говорит: «Господь - Пастырь мой, я ни в чем не буду нуждаться. Он покоит меня на злачных пажитях и водит меня к водам тихим, подкрепляет душу мою и ведет меня на стези правды ради имени Своего...».

 

Усиленная молитва атамана видно помогала ему. Он жил, он страдал и верил в лучшее быдующее своего народа. Как представлял себе атаман будущее? У атамана было много времени, чтобы подумать, помечтать о будущем. Нет, он мало думал о себе. Да и что об этом думать, все и так ясно как божий день – его не выпустить просто так на свободу. Он страшен Екатерине, как второй Пугачев. Он страшен монархии, как выборный атаман вышедший из недр простого народа. Это, прежде всего, страшит императрицу, не зря она так ополчилась на французскую революцию. Она боится потерять трон и власть, выборность правителя – что может быть страшнее для любого монарха.

 

Однако рано или поздно этому придет конец и народ поймет, что система, где правителями становятся по наследству, плоха сама по себе. Отпрыски монаршие бывают разные, чаще хилые и избалованные. Они не знают своего народа и потому несут несчастье для него. Кроме того, пожизненная власть, развращает любого человека, монарх считает, что ему все дозволено, забывает Бога и творит зло. Поэтому та система, которая существовала в Сечи с выборностью атамана, более отвечает чаяниям народа.

 

Но если так рассуждать, - думал, - Петр Калнышевский, - то почему я здесь в подземелье, а эта стерва нимкеня на Русском троне? Очевидно все дело в самом народе, каков народ – таков и правитель. Нимкеня правит народом, который привык к монархии и без царя батюшки не представляет свою жизнь. Для него (народа) сейчас все равно, кто на троне, лижбы там кто-то сидел. Это приносить успокоение народу, он добровольно передал свои обязанности о себе, своем благополучии монарху, пусть у него пухнет голова обо всех и вся. Плохо, что при этом нет обратной связи, монархи не слышат свой народ и потому народ безмолвствует.

 

В этой связи Запорожская Рада (общее собрание казаков) предпочтительней любой монархии. Атаман на Раде слышет, о чем думает народ и знает, что если он не будет считаться с народом, козаки выберут себе другого атамана.

 

Интересно сколько времени понадобиться разношерстному народу России, чтобы прийти к такой простой формы выбора правителя? Век или два или больше!.. Так и этак размышлял атаман о бытие людском, о возможном будущем и настоящем. А настоящее было у атамана ужастным. И чтобы выдержать, все перенести и остаться самим собой, атаман вставал на колени и горячо молился. Господь один знает будущее, и он все Ему вручил, свою судьбу, свою жизнь. Господь видно не оставил его. Страдания, терзания, томление духа, искание выхода все пережил он. Однако Господь обнял его любовью Своей, и ему стало легче, теплее как-то. Но неизвестность мучила атамана больше всего. Молился он аккуратно, по несколько раз в день, радость общения с Богом проникала через толщу стен тюрьмы и заполняла его душу. Атаман очень любил песню «Любовь Христа безмерно велика».

 

В местах «отсидки» он понял, что бояться надо, прежде всего себя и равнодушия к самому себе и что вера вот спасительный якорь, который удерживает «корабль» его жизни на поверхности. Иные узники, оказавшись в положении опального атамана, теряли рассудок. Но не таков был Петр Калнышевский.

 

Так закончился пятнадцатилетний срок заключения в одиночную камеру атамана Петра Калнышевского, а, сколько предстояло ему еще сидеть, это было одному Богу известно.

* * *

 

День Рождества Христова! И вы знаете, Господь дал ему великий Рождественский подарок: атаману разрешили подняться на поверхность, увидеть серое небо и помолится у иконы Божьей Матери. Оковы заточения как бы спали с его души, он воспрянул духом, душа его пела! В этот день даже снежные тучи радовали его глаз. Он радовался до слез. Он очень благодарил Господа, ибо Он не возлагает на человека больше, чем он может нести! В Рождественский вечер весь мир радуется. И ему Господь дал великую радость. Не было у него ни общения с друзьями, ни семьи, ни детей рядом, ни елки, но в душе был Господь, Господь Сам, и большего желать нельзя!!! Мир потоками лился из сердца его, сливался со всеми славящими Бога.

 

Атаман склонял колени свои в церкви перед иконой, и благодарил Бога. Усердно молился о Рождественской радости родным и близким, семье и всему страдающему люду.

 

За окнами церкви дул ветер, на крышах зданий монастыря и на куполах лежал снег, и было холодно, но тепло на душе! Он шел по выложенному каменными плитами двору и вдыхал, вдыхал морозный воздух и не мог им надышаться.

 

Вернувшись к себе в камеру, он сказал себе: - Эх, будьмо казаки! Жить можно и не только можно, но и нужно! - повторил он с гумором. - Следующий мой выход в «высший свет» произойдет в день Святой Пасхи…

 

Однажды в его камере появился товарищ – маленький паук. Жилось ему у атамана неплохо. Сидя на ломтике размоченного хлеба, паучок пировал. После пиршества атаман зачерпнув ложечкой воды, всегда дал ему попить. Наблюдая за пауком, атаман развлекался, смотрел, как он ест, плетёт паутину у решетчатой «кормушки». Здесь в камере это было не единственное живое существо, которое он мог увидеть.

 

Ночью появлялась еще мышка-норушка, которая тоже с удовольствием грызла крошки от сухаря. Он привязался к ним, обращался с ними по именам Паучёнка он ласково называл «Темкин-Потемкин», а мышь – «Ваше Императорское Величество».

 

При этом смешно выглядела сцена, когда он, обращаясь к мыши, говорил: - Ваше Императорское Величество! Не соизволите отведать сухарика с моего стола!

 

Порой седовласый атаман забавлялся как ребенок, бросая камешки в мыску с затхлой водой. Он был мало уверен в том, что выберется отсюда когда-нибудь живым. Скорее всего, отсюда его вынесут, как и его предшественника Сергея Пушкина «вперед ногами».

 

Порой он обнаруживаю у себя явные признаки утомления. Все больше и больше уставал он от ежедневных физических упражнений. Всё больше тяготился атаман одиночеством, и темнота начинала действовать ему не только на нервы, но и на зрение, темноты кругом здесь в камере было более чем достаточно. Хуже, чем раньше он переносил холод и сырость. Вокруг него если можно так выразиться постоянно грохотала тишина! От этого грохота темноты можно было оглохнуть.

 

С недавних пор атаман стал терять равновесие, у него порой кружилась голова. Очевидно, тяжесть продолжительного пребывания в одиночной камере сильно связана с тем, что нет обычного человеческого большого разнообразия, нет перерывов в этом камерном постоянстве, в котором он находится, чтобы от этого тюремного постоянства восстановить силы, отдохнуть, насладиться свежим воздухом и солнцем.

 

У атамана создалось такое ощущение, что его дни и ночи стали короче. Он занедужал, заболел. От болезни его спасали не лекарства или какие-то снадобья, этого в Соловках не было и в помине, узникам не положено было болеть…

 

Атамана оставалось одно лекарства – молитва. Он, чувствуя себя больным, брал небольшое количество воды, ставил на столик, зажигал лампаду или свечу и читал вслух одну из своих спасительных молитв: «Великое Господнее призываю влияние на живительную воду, которую ты превращаешь в вино и через него на органы мои, когда жидкость выпью, и малое насыщение станет помощью большой. Нет исцеления без помощи Господней, и я прошу Его принести мне защиту и исцеление от всех влияний, и молить буду Господа дать мне пройти мимо болезни тяжкой, и тревогу чистым Светом Господь разрушит мою, и благо придет в меня великое, и солнечное влияние отгонит от меня влияние нечистое, и тело мое болезнь не примет, ибо Господь защитит меня. Аминь!».

 

Прочитав молитву-заговор против болезни, он выпивал воду, ложился на кровать и старался заснуть. Сон был очень полезен и атаман таким самовнушением исцелялся. Таким образом, атаман выдерживал пытку одиночеством, преодолев холод, болезни, голод, чувство тоски по близким. В подземной одиночной камере весь небогатый комплекс движений узником повторяется вновь и вновь с все более раздражающей монотонностью. Не раз атаман был близок к депрессии и отчаянию.

 

Но хоть порой ему становилось невмоготу, он всегда находил мужество побороть эту периодически возникающую слабость. Подобно страху смерти, страх одиночество выступает одним из ведущих регулирующих факторов многих поступков человека, его действий и бездействий. Подобно угрозе смерти, угроза одиночество, в значительных количествах отнимает у человека его энергию и жизненную силу. Одиночество, как и смерть, становится своеобразным проклятием человека, когда оно им неправильно принято и истолковано. Возрастающий разрыв между количеством его физиологических суток и количеством фактических суток сбивает заключенных с толку.

 

Поэтому атаман, сидя в камере, не знал какой сегодня день, месяц, год и скоро ли долгожданная Пасха, когда его выведут погулять. У всех живых существ на земле, в том числе и человека, имеются постоянно действующие механизмы, которые регулируют чередование бодрствования и сна в течение суток. Эти если можно так сказать «механизмы» могут ускорять или замедлять ритм сердца и дыхания, повышать или снижать температуру тела и интенсивность обмена веществ. Нарушение внутреннего ритма жизни человека может не только привести к пагубным последствиям для здоровья и самочувствия, но и нарушить равновесие его организма, как саморегулирующей системы.

 

Продолжительность того или иного отрезка времени атаман мог оценивать лишь умозрительно, примерно. Отставая от реального времени на недели, месяцы и годы. В дни своего заточения он очень боялся, что ему угрожает слепота из-за постоянной темени в камере и это, в конце концов, произошло.

 

В течение многих лет заточения его организм перестроился, ритм его суточной жизни почти удвоился, он вдвое прежнего бодрствовал и также вдвое больше спал. Утро, день, ночь были для него как две капли воды похожи друг на друга.

 

Самое ценное, что вынес атаман из своего многолетнего заточения, так это то, что он научит слушать себя и слышать свой внутренний голос. Он свыкся с этим говорящим голосом внутри себя, тем более что он всегда ему помогал во всем. Голос подсказывал ему, чем заняться, о чем стоит подумать на досуге, чтобы быть здоровым. Голос ни разу еще не подводил атамана, и он был ему за это благодарен.

 

Атаман стал понимать, что его собственный голос авторитетней, чем любой другой. Он научит не бояться разговоров с самим собой, чутко заботиться о себе, доверять себе, своим чувствам и не обманывать себя. В одиночестве он научился еще многим нужным вещам, которым он бы никогда не научился, будучи на воле.

 

Истинное мужество человека – это смелость оставаться в долгом предолгом одиночестве. Петр Калнышевский был из такой породы людей. Правильно говорят люди, что нет для человека в земной жизни обители более надежной, чем та, которая дарована тебе Богом, и эта обитель называется твоим телом и находится она под твоим кожным покровом.

 

Однажды проснувшись, атаман не увидел паучёнка, которого он назвал Темкиным-Потемкиным на своем обычном месте, где он плёл свою невидимую паутину. Паучёнок исчез, это его несколько обеспокоило.

 

Вскоре «тюремное радио» разнесло весть, что видный фаворит императрицы князь Потемкин приказал долго жить. Эта весть несколько обрадовала атаман, одного из своих «друзей», который засадил его сюда, в Соловки он пережил, осталось дело за императрицей.

 

Когда появилась в камере мышь, которую атаман прозвал Катериной, то к ней он обратился весьма высокопарно, сказав: - Ваше Императорское Величество! Позвольте выразить Вам глубочайшие соболезнование по случаю кончины Вашего фаворита-едрита князя Темкина-Потемкина. Знатным козаком Григорий Нечеса не стал, но едрит из него получился отменный. К сожалению, - продолжал говорить атаман, обращаясь к мыши, - кути (кулеш с изюмом, который подают христиане на поминках) по случаю кончины «светлейшего» из темнейших, князя Потемкина, а по-нашему козака Грицько Нечесу, я не приготовил. Поэтому отведайте Ваше Императорское Величество крошки с моего стола….

 

Мышь пока он говорил, стояла, задрав голову, и слушала эту скорбную речь атамана, а потом что-то пискнула на своем мышином языке, и принялась грызть крошки от сухаря. Съев крошки, мышка снова пискнула, словно поблагодарила атамана за эту заупокойную трапезу и убежала к себе в нору.

 

Очевидно, чтобы по мышиному переваривать полученное известие о «горе горьком, которое по свету шлялося и на Потемкина случайно набрело»…

 

- Впрочем, туда ему и дорога, - сказал вслух атаман и запустил в высунувшуюся из норы её Величество мышь своим дырявым сапогом, сказав при этом историческую фразу:

 

- Пошла вон отсель Ваше Императорское Величество, жрать больше нечего!

 

Мышь от страха пискнула, что похожее на фразу: - Фу, фулюган! - И скрылась в норке.

 

(Справка. Как известно в российско-турецкую войну 1787-1791 годов Потемкин Г.А. был назначен императрицей главнокомандующим российской армии. В конце этой войны, во время переговоров с Турцией он заболел. Умер «светлейший» в пути по дороге с города Яссы до города Николаева. Его похоронили не в Питере и не в Москве, а в недостроенном им городе Херсоне. Он похоронен там в местном Екатерининском соборе, где до сих пор хранятся в склепе его бренные останки).

 

Игумен Соловецкого монастыря, получив известие о кончине «светлейшего» в церкви сослужил службу по покойному князю. После неё он вспомнил о том, что князь интересовался через Синод жизнью бывшего атаман Запорожского войска и велел послушнику Никону навестить заключенного и пригласить его к себе на беседу.

 

Никонов спустился в подземелье и застал удручающую картину, атаман Коша выглядел жутко, он весь оброс волосами, на руках и ногах были не ногти, а звериные когти. Одежда на атамане истлела, он был весь в лохмотьях. В камере стоял жуткий запах гнили и плесени.

 

Возвратившись, он привел атамана в резиденцию и доложил игумену, то, что видел.

 

Атамана чуть приодели и представили игумену, тот поведал весть о кончине фаворита императрицы графа Григория Потемкина.

 

Услышав от игумена Соловецкого монастыря подтверждающую весть о смерти бывшего казака одного из своих куреней отщепенца Грыцька Нечесы (Потемкина), атаман Коша попросил налить полную чарку водки за упокой его души и сказал при этом историческую фразу:

 

- У вас в России как вы считаете не две беды: дураки и дороги, а есть еще одна беда. - Какая? - Спросил игумен.

 

- Кроме дураков, есть мудаки вроде «светлейшего» бредущего в потемках по Потемкинскому шляху!

 

Игумен поморщился и сказал: - В тебе сидит, сын мой, злость на князя. Пора очиститься от скверны. Может, напишешь прошение императрице о помиловании?

 

- Нет, на какой ляд мне это здалось! Пережил Потемкина, переживу и ее.

 

Игумен, услышав крамольные речи, распорядился отправить атамана обратно в подземелье.

 

Следует заметить, что за все время заточения атаман, Петр Калнышевский ни разу не обратился, ни к Екатерине II, ни к её преемникам с просьбой о помиловании.

 

Вернувшись от игумена, несколько навеселе, поскольку атаман давно не пил спиртного, то он, захмелев, сразу заснул в своей каморке сном праведника. После сна, странное пробуждение наступало у атамана, такое состояние длилось на протяжении последних лет отсидки. Он просыпался в полумраке и гнетущей тишине, хотя на дворе был день, а не ночь, но в камере это не чувствовалось. Нормальному человеку это, пожалуй, невозможно себе представить. В его камере были слышны лишь те звуки, которые производил он сам. Он ясно слышал урчание в своем животе. Когда приносили ему пайку, раздавался характерный скрип шарнира решетчатого окошка. Он так же слышал шум своего дыхания.

 

Открывая глаза, он мысленно спрашивал себя: «Проснулся ли я или еще сплю?» Слух не может подтвердить это состояние его организма. Осенью, когда на Белом море шли проливные дожди, он слышал, как тишине раздается периодический звук падающих капель воды. Он забавлялся тем, что считал, сколько капель упадет или сколько нужно капель, чтобы наполнить мыску водой. Оказалось, что для наполнения его мыски необходимо аж 3575 капель. Порой постоянную тишину нарушали лишь шуршанье мышей и крыс. Это такие твари, что проникнут куда хочешь.

 

Вот появилась одна знакомая его «шушера»! Она начала бегать возле столика с крошками хлеба. Атаман поймал с помощью петли «шушеру», это оказалась породистая самка, она могла привести за собой целый выводок шустрых маленьких «шушариков». Крыса эта была на удивление очень проворна, бегала скачками очень быстро, скакала как лошадь галопом.

 

По крысам атаман определял время суток, поскольку они ночные животные, то можно с большой долей вероятности сказать, что настала ночь.

 

Однажды, он обнаружил на столе северного беломорского живучего таракана, какие проникли даже сюда в Соловецкий монастырь расположенный, как известно на острове в Белом море. У атамана это таракан не пробудил нежных чувств, как паучок. Поэтому этого нахала он с удовольствием прихлопнул.

 

В камере атамана всегда преследовал специфический тюремный запах. От него некуда просто деться. Теремным запахом здесь пропитано все. Это специфический запах в значительной степени объясняется душной и влажной атмосферой в непроветриваемой камере. Это и другое способствует появлению грибов и плесени.

 

У атамана много времени уходило на личную гигиену, чистку одежды, уборку в камере. Эти хозяйственные дела, не мешали ему думать, ломать голову над тем или иным вопросом. Атаман, сидя в камере, пытался следить и анализировать за своим состоянием во время бодрствования и сна. Сны приходили ему разные. Конечно, он приспособился к новым условиям жизни, правда не сразу, и не вдруг. Когда хандра порой заполняла его сердце, тогда атаман начинал выполнять физические упражнения, молился, стараясь отогнать от себя черные мысли.